Этнографический блог о народах и странах мира их истории и культуре

Самые интересные заметки

РЕКЛАМА



Эвены. Общие сведения
Этнография - Народы Сибири

Эвены. Общие сведения

Эвены, известные раньше под названием ламутов, по своему происхож­дению, языку и культуре близки к эвенкам. Они расселены се­веро-восточнее эвенков и соседят иа севере и северо-востоке с юкагирами, коряками и чукчами.

Культура эвенов, близкая в основном к культуре эвенков, имеет, однако, и известное своеобразие. Вопрос об отношении эвенов к эвенкам в научной литературе решался по-разному. Старые авторы (Миддендорф Шренк и др.) рассматривали эвенов лишь в качестве  географического подразделения эвенков; известный сследователь тунгусов Патканов предложил совсем отказаться от термина «ламуты» и «ограничиться применением его лишь в качестве синонима для тунгусов некоторых прибрежных местностей». Действительно, провести разграничение между эвенскими и эвенкий­скими родовыми и племенными названиями затруднительно. Еще в XVII в. на Охотском побережье, по данным казачьих отписок, одни и те же- роды выступают то под названием тунгусов, то под названием ламутов.

Самоназвание эвенов в различных районах их расселения неодинаково. Самоназвания эвен и овен распространены среди эвенов, живущих в Охот­ском районе Хабаровского края и Средне-Канском районе Магаданской области, Пенжинском районе Корякского национального округа, Ана­дырском, Марковском и Восточно-Тундровом районах Чукотского нацио­нального округа, Оймяконском и других национальных районах Якут­ской АССР.

Большая часть эвенов северной части Охотского побережья (Ольского,. частично Средне-Канского и Северо-Эвенского районов) и Быстринского района на Камчатке называют себя орочел (ед. ч. ороч), что значит «олен­ные». Оседлые эвены двух селений Ольского района (Армань и Ола) на­зывают себя манэ, мэнэл, что буквально значит «живущие на одном месте».

Термин «ламуты», принятый в этнографической литературе до уста­новления официального единого названия «эвен», восходит к русским ак­там XVII в., в которых «ламутами», «ламутками» или «ламуцкими людями» называются отдельные территориальные группы этой народности, обитав­шие по рр. Яне, Индигирке, Колыме и др. Эти русские названия можно объяснить из эвенкийского языка, в котором ламу означает «море» (на­пример Охотское), «озеро» (например Байкал) и другие крупные водоемы. Одним из якутских наименований для ламутов является термин ломукг ломут. Скорее всего именно через якутов этот термин могли заимство­вать русские.

В некоторых районах в качестве самоназваний фигурируют старые родоплеменные названия. Так, эвены бывшего Тюгясирского «рода» Саркырырского района Якутской АССР называют себя тюгес; эвены Усть- Янского и Аллаиховского районов — потомки юкагиров — называют себя дуткиль. С 1930 г. одно из самоназваний ламутов — «эвены» — стало официальным и широко применяется в специальной литературе в каче­стве названия для всей народности в целом.

По переписи 1926—1927 гг. числилось всего 2109 эвенов, но эта цифра явно преуменьшена. Значительная часть эвенского населения Якутии и других районов (например, Охотского побережья от Гижиги до Ульи) была учтена вместе с эвенками. В числе эвенов учтены были лишь эвены Камчатской области (тогда округа) и лишь небольшая часть эвенов Яку­тии; фактическая численность эвенов достигала 7 тыс.

Эвенский (ламутский) язык относится к северной (тунгусской) под­группе тунгусо-маньчжурских языков и имеет много общего с эвенкий­ским. Особенности эвенского языка, отличающие его от эвенкийского, проявляются как в лексике, так и в фонетике (опускание конечных соглас­ных и гласных в основе слов, например эвенкийское умукта, эвенское умта — «яйцо», эвенкийское дюкэ, эвенское дюк — «лед» и др.).

Эвенский (ламутский) язык может быть подразделен на две группы говоров — восточную и западную. В восточную группу входят говоры колымско-омолонский, ольский, камчатский, охотский и некоторые дру­гие; в западную группу — индигирский, томпонский, аллаиховский и другие говоры эвенов Якутской АССР. Кроме того, особо выделяется арманский диалект (в Ольском районе), не имеющий широкого территори­ального распространения. За основу литературного языка принят один из восточных говоров — ольский, как говор наиболее многочисленной группы эвенов.

Различные группы эвенов, входившие в прошлом в соприкосновение с другими народами и ныне живущие в окружении других народов, заим­ствовали многое от своих соседей и в свою очередь воздействовали на них. Так, эвены, переселившиеся в 40-х годах XIX в. на Камчатку, подверг­лись влиянию коряков. На севере эвены в большой мере ассимилировали юкагиров, в результате чего образовалось смешанное, эвено-юкагирское’ население. Эвены Охотского побережья (мэнэ) подверглись последова­тельно влиянию оседлых приморских коряков, затем русских. Эвены Якутии испытали влияние якутов и в языковом и в культурном отноше­ниях. В настоящее время все эвены, живущие в Якутской АССР, двуязычны.

Происхождение эвенов неразрывно связано с происхождением эвен­ков. На всей обширной территории бассейна Колымы, Яны и Индигирки, а возможно, и далее к западу носители древних тунгусских языков всту­пали в тесные взаимоотношения с древними юкагирскими племенами и восприняли многое из юкагирской культуры. В районах северо-восточ­ной Азии в результате смешения тунгусского и юкагирского элементов шло формирование эвенов. Интересно отметить, что еще в XVII в. доку­менты говорят о «ламуцких юкагирах» Чанжина рода, кочевавших вместе с ламутами.

Указанная выше территория расселения эвенов сложилась сравни­тельно недавно: еще в XVIII в. северная часть Охотского побережья вплоть до р. Олы на юге была заселена оседлыми коряками. Их отме­чали здесь в XVIII в. путешественники Крашенинников, Линденау, Лессепс. Продвижение эвенов на восток в северную часть Охотского моря относится уже к последующему периоду, а на Камчатку эвены попадают лишь в 40-х годах XIX в.

Основная масса эвенов до революции была типичными кочевыми оленеводами и охотниками.

Оленеводами они были уже в XVII в., когда русские впервые ознако­мились с ними. Среди кочевых охотско-колымских эвенов различалась группа хозяйств с большим радиусом кочевок, охватывавшая бассейны Колымы, Омолона, Индигирки, и группа хозяйств с малым радиусом кочевок, державшаяся главным образом в бассейне Охотского моря.

Кроме этой основной массы кочевых оленеводческих и охотничьих эвенских хозяйств, существовала на Охотском побережье еще небольшая группа полуоседлых эвенов, преобладающим занятием которых было ры­боловство и морской промысел. Транспортным животным в этих хозяй­ствах служила собака. Лишь некоторые хозяйства имели по нескольку оленей, которые паслись в стадах их кочевых сородичей.

Основу относительного благосостояния эвенского кочевого хозяйства в прошлом составляла обеспеченность необходимым количеством ездо­вых оленей. Только при этом условии семья могла совершать далекие кочевки, связанные с мясной и пушной охотой и с летним выходом на реки для рыболовства. В прошлом эвены, потерявшие оленей, обрекались обычно на голодовку и неминуемо попадали в зависимость от крупного оленевода.

Эвенский олень отличается от корякского и чукотского большим ро­стом, силой и выносливостью. Чукчи и коряки охотно выменивали своих оленей на эвенских, отдавая за одного эвенского оленя двух своих.

Оленегонной собаки эвены не знали. Единственным способом исполь­зования собаки в оленеводстве был следующий: осенью, когда олени разбегались в поисках грибов, пастух привязывал охотничью собаку к длин­ному ремню и заставлял ее лаять. Лай собаки пугал оленей, которые тот­час же начинали грудиться в кучу. Собак всегда держали на привязи и никогда не пускали в стадо. Для защиты животных от комаров пастухи устраивали иногда дымокуры. Оленей эвены раньше не доили, исключение составляли лишь эвены Охотского района.

Эвены использовали оленя для верховой езды и под вьюк. Детей при перекочевке укладывали в специальную колыбель. Запряжка оленя в нарту являлась исключением и практиковалась только на Камчатке и в других местах, пограничных с чукчами и коряками. Олень запрягался в характер­ную для чукчей и коряков нарту с гнутыми копыльями, заимствованную у них эвенами вместе со всей оленьей упряжью. В бассейнах Индигирки и Яны эвены также знали упряжное оленеводство и использовали нарты и упряжку, заимствованные от якутов.

Важнейшей отраслью хозяйства эвенов была охота. Во время зимних кочевок охотились на пушного и мясного зверя. Пушная охота имела то­варное значение. Она приносила до самого последнего времени около 90% денежного дохода. Главным объектом пушного промысла была белкау добыча которой связана с охватом згачительной охотничьей терри­тории.

Большую роль играла и охота на северного оленя, лося, горного ба­рана, реже иа медведя. Эвены преследовали северного оленя в одиночку — верхом на олене или на лыжах (лыжи у эвенов такие же, как у эвенков), с ружьем и охотничьей собакой. На Камчатке эта собака была известна под названием ламутской и ценилась очень высоко (в конце XIX в. она стоила не менее 100 руб.). Собака применялась на Камчатке для охоты на соболя, а на Колыме и Охотском побережье — на белку и лису. Распро­странена была охота на дикого оленя с оленем-манщиком. На волка эвены встарину никогда не охотились: так же как и у чукчей, волк счи­тался у эвенов запретным животным.

Рыболовство у тех колымских эвенов, которые не выходили весной к Охотскому морю, имело лишь подсобное значение. Так, в горных реч­ках ловили хариуса и другую рыбу. Рыбу били острогой, ловили удой в проруби или полынье. Способ добычи рыбы запорами для эвенов не был характерен. Правда, колымские эвены его применяли, но «морды» сами не изготовляли, а выменивали их у юкагиров.

Наиболее развито было рыболовство у эвенов Охотского побережья. Они промышляли лососевую рыбу (горбушу и кету) во время ее мас­сового хода. Орудием лова служили острога, а также сети из конского волоса и прядева. Встарину сети вязали из крапивного волокна.

У оседлых эвенов Охотского побережья имел значение и морской про­мысел. Осенью охотники объединялись в артели (из 4—5 человек) и от­правлялись на собаках к кромке льда. Раньше тюленей били гарпунами, позже из ружья. Весной, когда береговой лед начинал ломаться, охо­тились на байдаре (шитой из досок лодке), подкрадываясь к лежбищам, находящимся на льдинах. Для маскировки надевали белые матерчатые халаты — камлейки. Особенно распространена была охота на тюленей с палками. Этот способ охоты имел то преимущество, что не пугал живот­ных звуком выстрела. В середине XVIII в. на Охотском побережье суще­ствовал архаический способ охоты на тюленя с пловучим гарпуном длиной до 30 м. Такие гарпуны были известны у орочей, ороков, нивхов и ульчей еще в 20-х годах нашего века.

Между оседлым и кочевым населением Охотского побережья издавна происходил деятельный обмен. Оседлые снабжали кочевых, в частности, нерпичьей кожей, которая шла на оленьи арканы, подошвы и другие нужды; кочевые давали в обмен оседлым оленье мясо и шкуры.

У полу оседлых или оседлых эвенов, главным занятием которых были рыболовство в устьях рек и морская охота, транспортным животным, как указывалось, служила собака. В середине XVIII в. эвены Охотского по­бережья запрягали в нарту по 5—7 собак «змейкой», т. е. не попарно, а поочередно, привязывая собак с одной и другой стороны от потяга. Этот древний способ собачьей упряжки существовал еще в конце XIX в. у нив­хов и других групп Приамурья. В XIX—XX вв. упряжное соба­ководство эвенов относилось уже к так называемому восточносибирскому типу. Этот новый тип парты, упряжки и сбруи появился под влия­нием русских. Кое-где на Охотском побережье пользовались для транс­порта и лошадью. Лошади находились круглый год на подножном корму, и поимка их всегда была связана с немалыми трудностями.

У эвенов существовало два типа переносных жилищ: дю и чорама-дю. Дю — это распространенный в прошлом в Сибири конический чум, ха­рактерный также и для эвенков. Такого рода чумы, крытые берестой, были распространены у эвенов Охотского района. Чорама-дю — весьма оригинальное по своей конструкции жилище. Оно имело также кониче­скую крышу, но для его конструкции характерно было наличие невы­соких вертикальных стенок. При сооружении жилища этого типа ставили сначала четыре главные опорные жерди, сходившиеся между собой вер­шинами. После установки опорных столбов над местом очага к ним привя­зывали горизонтальную жердь для подвешивания котла, а затем начинали сборку каркаса вертикальных стен из палок одинаковой длины, назы­вавшихся чора. Каждые три палки были связаны между собой ремешком, пропущенным в отверстие на концах палок. Две из этих палок ставили по кругу будущей площади чума, под острым углом друг к другу, третья шла горизонтально и служила для связи с двумя другими палками, постав­ленными на землю аналогично предыдущим, и т. д. Употреблялось четное число таких связок из трех палок: 8,10,12,14.Образовавшие каркас стены палки (чора) представляли, таким образом, ряд острых треугольников, стоящих друг от друга на некотором расстоянии; горизонтально распо­ложенные палки, соединявшие вершины этих треугольников, составляли замкнутое кольцо, прерывавшееся лишь двумя расположенными друг про­тив друга входами. Когда цилиндрическая стена высотой около одного метра бывала установлена, к ней надстраивали крышу из жердей (харанг), концы которых сходились в виде конуса. Вершина этого конуса опира­лась на перекрест четырех главных опорных жердей. Ровдужные покрышки жилища (элбитынг) располагали в три ряда, один над другим. Вверху оставляли дымовое отверстие. В Ольском районе Охотского побережья встречались жилища такого типа, отличавшиеся материалом своего по­крытия, сделанным из рыбьей кожи (гарми). Покрышки из рыбьей кожи были отмечены Линденау в XVIII в. у так называемых «пеших» тунгусов Охотского побережья. Вход в жилище закрывался ровдужной занаве­ской, часто украшенной узорной аппликацией. На полу жилища от одного входа к противоположному прокладывали по земле две слеги, отграничи­вавшие очаг от жилых мест, расположенных по бокам от очага. Пол по бокам от очага устилали невыделанными шкурами олепя и других животных. Конструкция эвенского чорама-дю была аналогична кон­струкция чукотских и корякских яранг.

Жилище оседлых эвенов отличалось большой архаичностью. Зимним жилищем встарину служила землянка. В середине XVIII в. Линденау еще застал на Охотском побережье землянку (утан) с плоской крышей и входом через дымовое отверстие. Линденау сообщает также о других зем­лянках круглого плана, с коническим покрытием и с боковым входом.

Летним жилищем полуоседлых эвенов Ольского района Охотского по­бережья были летники* из коры лиственницы. Такие летники были сходны по своей конструкции и терминологии, даже в деталях, с жилищем чо- рама-дю. Их устраивали на рыбалках, и они служили там несколько лет. Палки (чора), образующие вертикальные стены, при постройке такого жилища вбивали в землю. Ввиду того, что кора лиственницы не сгиба­лась, жилища эти имели форму скорее многоугольную, чем круглую. Остальные детали: коническая крыша, очаг посредине, занавески по сте­нам и др. совпадали с таковыми у чумов эвенов-кочевников. В XVIII в. Линденау описывал их как жилища восьмиугольные, с двумя входами на восток и на запад, с очагом посредине. В качестве хозяйственных построек кочевым эвенам служили свайные амбарчики — небольшие срубы на четырех высоких сваях. Кроме того, близ чумов эвены устра­ивали невысокие открытые помосты, на которые складывали мясо и разные хозяйственные вещи или ставили конические шалаши из плотно составленных бревен, где и держали запасы мороженой рыбы и юколы.

Старинная одежда эвенов сходна с эвенкийской. Мужской и жен­ской верхней одеждой служили кафтаны, сшитые из пыжика или из ровдуги. Спинку, полки и верхнюю часть рукавов выкраивали из одной шкуры. В нижней части спинки было две прорези, в которые вставляли клинья. Борта и подол кафтана обшивали меховой полосой, что и было основным отличием эвенского кафтана от эвенкийского. Шов покрывали орнаментированной бисером полоской. Борта кафтана не сходились на груди, поэтому обязательным дополнением к кафтану, как и у эвенков, служил нагрудник. Эвенский нагрудник (нэл) представляет собой соб­ственно нагрудник и короткий, до колен, передник, сшитые наглухо друг с другом или выкроенные из одного куска. К мужским нагруд­никам на уровне пояса пришивали неширокую ровдужиую бахрому, нижнюю часть женских нагрудников украшали орнаментом, вышитым бисером и подшейным волосом. К подолу пришивали ровдужную бахрому с многочисленными металлическими подвесками — колокольчиками, мед­ными литыми бляхами, кольцами и серебряными монетами. Нагрудники делали из ровдуги, зимние из пыжика, еще недавно их надевали прямо на тело.

Одежда ниже пояса была такая же, как у эвенков: натазники (хэрки), ноговицы и унты. Ноговицы, в зависимости от времени года, бывали ров- дужные и меховые. Хэрки — очень короткие, ровдужные или меховые натазники — выкраивались из цельного куска кожи, без всяких встав­ных частей.

Обувь эвенов имела более или менее высокие голенища из ровдуги или камусов оленя.

Головным убором, мужским и женским, была плотно облегающая го­лову шапочка, расшитая обычно бисером, особенно богато у женщин. Вместо шапочки иногда надевали платок. Зимою поверх шапочки носили большую меховую шапку.