Этнографический блог о народах и странах мира их истории и культуре

Самые интересные заметки

РЕКЛАМА



Хакасские племена
Этнография - Народы Сибири

Хакасские племена

При образовании Качинской степной думы в нее вошло 11 административных улусов, или ро­дов: 1) Абалаковский, 2) Шалошин первой половины, 3) НТалошин второй половины, 4) Ярино-Ястынский, 5) Мунгатовский, 6) Аболтаевский, 7) Татаровский, 8) Тинский, 9) Кубановский, 10) Тубинский, 11) Та- тышевский. По ясачным книгам Красноярского уезда и другим доку- ментамХУП в. устанавливается, что роды Татышевский, Ярино-Ястынский, Абалаковский, Тинский и Аболтаевский в XVII в. входили в Аринскую и Яринскую землицы и представляли собой кетоязычных аринов и род­ственных им ястынцев, яринцев и тинцев (часть яринцев). Роды Шало­шин (обе половины), Мунгатовский, Татаровский, Кубановский и Ту­бинский под теми же наименованиями входили в XVII в. в состав Качин­ской подгородной тюркоязычной землицы и включали в себя часть енисей­ских киргизов XVII в. (Мунгатовский улус — Изыр-аймак, Татаровский улус — Бюрют-аймак). В XVIII в. (по Палласу) в состав качинцев вхо­дило тюркоязычное по происхождению население пяти улусов, или ай­маков (Шулошь, Кубан, Татар, Мунгат, Туба) и кетоязычиое население Ястына, представлявшее собой потомков аринов XVII в. В конце 80-х го­дов XIX в. Качинская степная дума преобразовывается в Абаканскую инородную управу. В связи с этим было произведено новое администра­тивное деление, в результате которого осталось 8 административных родов, образованных по территориальному принципу. Согласно этому делению, в составе качинцев оказался Салбино-Койбальский род, объ­единявший преимущественно потомков кетоязычного населения XVII в.

В старой литературе зафиксировано деление качинцев в XIX и на­чале XX в. на следующие родовые подразделения (сеоки): 1) Каска (Тай- джап, Паратан и Ойрат-Каска), 2) Кыргыз, 3) Пюрют, 4) Ызыр, 5) Соко (Саха), 6) Частых, 7) Туба, 8) Ара, 9) Тиин, 10) Сарыг, 11) Чильдек, 12) Ой- рат. Однако трудно признать эти подразделения за настоящие кровно­родственные роды (хотя некоторые из них были экзогамными), ибо на­звания многих из них (Кыргыз, Пюрют, Ызыр, Туба) отражают более широкие, чем род, объединения. Скорее всего это поздние объединения родственных по происхождению групп, в которых отразились традиции более ранней родовой эпохи, когда население действительно делилось да кровнородственные роды. Но эти (как бы вторичные) сеоки, или роды, сохранили в своих наименованиях названия административных улусов и землиц XVII в. (Частых, Туба, Ызыр и др.) и разнородность их этни­ческого происхождения (Ара, Тиин, Туба, Кыргыз, Пюрют и т. д.). Таким образом, тюркоязычное качинское ядро, включавшее потомков енисей­ских киргизов и сибирских татар, пришедших, по преданию качинцев, (С Тобола, включило в свою среду также потомков кето- и самодийско- язычного населения XVII в., обитавшего в Красноярском уезде.

Основным занятием качинцев до революции было скотоводство. В XVIII в. оно было кочевым; с XIX в. становится полукочевым, в нем преобладает разведение крупного рогатого скота и овец, а табунное ко­неводство сосредоточивается в руках отдельных богачей. Постоянное кочевание ограничивалось уже сменой зимних и летних пастбищ, по­явилось стойловое содержание скота (в закрытых пригонах и дворах) по образцу русского крестьянского скотоводства, развилась заготовка сена с применением в байских хозяйствах сенокосилки и конных граб­лей. Обследование 1909 г. зарегистрировало распространение земледе­лия — 28.5% качинцев имели посевы (пшеницы, овса, ячменя, озимой ржи). Техника земледелия была усвоена от русских крестьян, но приме­нялось искусственное орошение.

Основными типами жилищ у качинцев были: конической формы ша­лаш из жердей (алачых), покрытый корой (летнее, а у бедняков и зимнее жилье); шалаш с основой-рамой па 4 столбах, стенами из вер­тикально поставленных досок и коротких жердей и куполообразной крышей, покрытой корой; переносная решетчатая круглая юрта (киисиб) с берестяным (преимущественно у бедняков) или войлочным покрытием; срубиая, многоугольная (6—14 углов) деревянная юрта (агас иб) с корь­евой, тесовой или даже железной (у богачей) крышей (этот тип юрты стал наиболее распространенным со второй половины XIX в.); срубная изба или дом (тура), заимствованный от русских крестьян. К началу XX в., в связи с ростом и упрочением оседлости, изба или дом был господствую­щим типом жилища. В 1909 г. юрты (преимущественно летние) состав­ляли 43.4% качинских построек. В юрте было деление на мужскую и женскую половины. Огонь раскладывали посредине, на земляном полу. Особенностью внутреннего убранства юрты качинцев было наличие боль­шого количества полок, заполненных посудой и утварью и тянувшихся вдоль стен.

Пища состояла из молочных, мясных, растительных продуктов и пе­ченого хлеба. Летом качинцы, как типичные скотоводы-степняки, пита­лись главным образом молочной пищей, за исключением богачей, которые кроме этого ели мясо и хлеб в течение всего года. Главным продуктом был айран — кислое, подвергшееся брожению молоко. Его перегоняли на молочную водку, чтобы получить творожистую массу (арчы), которую сушили и запасали впрок, а также делали из нее кислый сыр (хурут). Из свежего кипяченого молока приготовляли пресный сыр (пызлах) Из молока подучали сметану, сливки, масло и другие продукты. Рядо­вые качинцы ели мясо чаще зимой, преимущественно конину, считая ее более сытной и питательной. Характерным блюдом была мясная по­хлебка (урге) с ячменной крупой (коче), приправленная сушеным творо­гом (арчы). У бедняков похлебка варилась без мяса. Колбаса из крови (кан) и из рубленого мяса (кыйма) была также характерным блюдом. Еже­дневным напитком служил кирпичный чай с молоком, а у бедняков его суррогаты (листья бадана, белоголовника и т. д.). Вместе с этим широко употреблялись блюда и способы приготовления пищи по образцу русской народной кухни. Особенно это относилось к хлебной пище. Печеный хлеб, различные пироги, калачи, лепешки, блины, лапша, супы, жаре­ное мясо и многое другое было заимствовано качинцами от сибирских русских крестьян.

Специфические особенности домашнего быта качинцев ярче всего проявлялись в одежде (особенно женской). Мужская рубаха делалась из пестрого ситца, длинной, широкой (окружность подола около 3 м), что достигалось вставлением в спинку клиньев. На груди и спине она со­биралась в мелкие складки. Характерной особенностью мужской рубахи являются полики (наплечники) и ластовицы (колтых). Воротник отложной, с длинными концами, застегивается на одну пуговицу. Рукава делались с обшлагами, которые, как и наплечники и воротник, шились из материи другого цвета. Такова по покрою и женская рубаха длиной до пола. У богачей такие рубахи шили из шелка. Штаны шили из толстой бумаж­ной материи, а зимние— из овчин (шерстью вниз) или выделанной кожи (теленка, жеребенка, козули). Легкой верхней одеждой был суконный сикпен, близкий по покрою к русскому армяку. К началу XX в. сикпен стал быстро вытесняться покупным русским азямом, или однорядкой. Зимняя шуба делалась из овчин, широкой в подоле, с большим меховым воротником, отложным и круглым. Она запахивалась направо, левой полой наверх, и подпоясывалась. Особенностью покроя являлась отрез­ная спина, к которой пришивали 3—7 клиньев, расширяющихся к по­долу. У богачей верх шубы покрывался плисом, шелком, воротник и об­шлага делались из дорогого меха. Женский сикпен был похож по покрою на мужскую шубу (с 4 клиньями, пришиваемыми к спине). На спине его наносилась цветная вышивка и пришивались шелковые кисти. Рукава длинные, с обшлагами, проймы их доходили до пояса. Воротник отлож ной (шалью) был вышит, как и обшлага, цветными шелковыми нитками. Женская шуба из овчин имела два покроя. Один из них такой же, как и мужской шубы, другой (идектыг тон) с прямой спиной, без клиньев, с четырехугольным выступом на верхней поле и вздержкой (на уровне колен), пропущенной с боков и сзади, образующей сборку вокруг подола. Эта шуба считалась старинной, свадебной. Богатые качинки покрывали ее дорогими шелковыми (цветными, узорчатыми) тканями и опушали подол, обшлага и стоячий воротник мехом бобра, соболя. Специальной одеждой замужних женщин была короткая безрукавка (сигидек), рас­шитая шелковыми нитками, носившаяся поверх шубы. Праздничная женская шапка (тюлкю пюрюк) делалась из меха лисицы, с высоким околышем, похожим на кокошник. Тулья круглая (из шелка или парчи), с кистью из шелковых ниток, была скрыта от взора околышем. Девичья шапка (тагаяк) делалась из хвостов выдры и подбивалась мерлушкой. Она имела высокий, выдающийся вперед околыш, в котором был сделан овальный вырез для лица. В профиле околыш образовывал ступенчатый выем и плотно прилегал к затылку. Парчевая тулья была украшена боль­шими перламутровыми пуговицами и шелковой кистью. Обувь носили кожаную и меховую, из овчины и из шкурок с ног козули, лошади, лося. В XIX в. исчез из быта оригинальный женский головной убор, который качинцы считали старинным, привезенным их предками с Тобола. Это был длинный, вязанный из белых ниток колпак (ак торюк) с кистью на конце. Он натягивался на голову, образуя на лбу складку (украшенную вязаным узором из синих и красных ниток), а конец его свободно спу­скался по спине до талии. Старинные кожаные сапоги были на много­слойной подошве, без каблука и с загнутым носком (исчезли в XIX в.) и на каблуке с узким загибающимся носком. Обычными были кожаные сапоги с высокими и широкими голенищами, на тонкой подошве без каблука и с тупым носком. Женские меховые сапоги из белой овчины (шерстью внутрь) вышивались цветным шелком, как и рукавицы. Харак­терным женским украшением был нагрудник (/гоао), носившийся поверх шубы или сигидека. Его делали из куска дубленой кожи полуовальной формы и украшали сплошь рядами пуговиц, коралла, раковин, бисера.

Основным средством передвижения была верховая лошадь. В тече­ние XIX в. распространилась русская упряжь (телега и сани). Г1о рекам передвигались на лодках (долбленках) и плотах.

В семейно-брачных отношениях сохранились родовые (патриархаль­ные) пережитки. Свадьба сопровождалась довольно сложным обрядом. Брак совершался похищением невесты, но по предварительному сговору с ней. Существовали калым и приданое. Система родства сохраняла клас­сификационные черты. Семья была моногамной, хотя существовала и по­лигамия, бывшая привилегией богатых.

До замужества девушка находилась в полной зависимости от роди­телей, с выходом замуж — от мужа и его родственников. Вдова перехо­дила по обычаю к одному из мужских родственников покойного.

Народное изобразительное искусство выражалось в развитой вышивке цветным шелком, в орнаментальной резьбе на деревянных бытовых пред­метах (кровати, шкафчики и т. д.), аппликации по коже и войлоку; музы­кальное — в игре на чатхане и комысе и пении. Чатхан — длинный уз­кий ящик, на который натянуто от 5 до 9 металлических струн. Настройка производится подкладыванием под струны и передвиганием бараньих лодыжек (казых). Комыс — двухструнный инструмент, напоминающий по форме домбру. Струны его сделаны из конского волоса. Под акком­панемент комыса говорят (речитативом) и поют героические поэмы. Из всех хакасов именно качинцы особенно хорошо владеют мелодией. Уст­ное народное творчество у них отличается разнообразием жанров (герои­ческие сказания, особые лирические восьми- или четырехстишные песни — тахпах, поговорки, пословицы и т. д.). Байская верхушка ка­чинцев стремилась использовать устное народное творчество в целях укрепления своего господства над рядовыми скотоводами; некоторые баи держали собственных сказителей-чатханистов для своего прославления. С непокорными, отражавшими в своем творчестве народные демократи­ческие идеи, направленные против эксплуататоров, баи жестоко распра­влялись. Качинский бай Картин предал, например, мучительной смерти своего чатханиста-бедняка за то, что последний разоблачал в своих песнях и сказаниях байский гнет.

С XVIII в. качинцы в большинстве своем официально считались христианами. Но фактически у них были распространены ранние формы религиозных верований и шаманский культ. Характерными для качинцев были общественные моления (тайых) как с участием, так и без участия шамана, и обряды посвящения почитаемым духам-покровителям домаш­них животных (изых), почитание отдельных духов-покровителей (в прош­лом родовых), в честь которых делалось изображение (тдс). Из обще­ственных молений в начале XX в. совершали: моление небу (тегир тайых), моление горам (таг тайых), моление воде (суг тайых), моление березе (казынг тайых). Моление небу в Абаканской степи устраивалось ежегодно на горе Саксар (правый берег Уйбата). Целью его было испро­сить у неба урожай трав и хлебов. Моление совершали выборные старики. Женщины и девушки присутствовать на нем не могли. В качестве жертвы закалывалось от 5 до 15 белых, но обязательно черноголовых ягнят. Моление горам носило чисто местный характер, и его устраивали отдель­ные хозяева. Цель моления состояла в испрашивании дождя. Моление со­вершал шаман, но не в специальной шаманской одежде и без шаманского бубна, а с чалъбеком (березовой ветвью, к которой привязывалось два куска материи красного и синего цвета, квадратной формы). Моление воде устраивали только прибрежные жители Абакана («чтобы люди не тонули и переправы, броды были благополучными»). В жертву приносился молодой бычок (казра) черной масти, которого связывали живым, поме­щали на плот и пускали по течению. На этом молении, которое проводил шаман, тоже без шаманского костюма и бубна, присутствовали и жен­щины. Моление березе устраивали редко, обычно по назначению шамана, когда в семье кто-либо долго болел. Моление происходило у «фамильной» (в более отдаленные времена родовой) почитаемой березы. Если тако­вой не было, выбирали молодую березку, привязывали к ней цветные ленточки, и береза с этого момента считалась семейной святыней. В этих молениях качинцев, которые в прошлом были родовыми, отражался древ­ний культ природы. Родовой характер устанавливается в качинском культе изыха и тбсей. Культ изыха в его поздней форме, в которой он и исчез из быта качинцев после революции, представлял собой индивиду­альное посвящение лошади ее владельцем-скотоводом духу Изых-хану, именуемому «хозяином скота» (шал эзи). Изых «ставили» всегда летом. Для этого выбирали мерина определенной масти в возрасте от 3 до 9 лет. Обряд посвящения производил шаман в полном облачении и с бубном. После моления лошадь отпускали на волю, с вплетенной в гриву цвет­ной лентой. На изыхе никто, кроме владельца, не мог ездить. Женщины не могли даже к нему прикасаться. Посвящали лошадей для того, чтобы у владельца «скот хорошо держался» и «никто из семьи не болел». Еже­годно, весной и осенью, хозяин мыл молоком гриву и хвост своему изыху, менял ленты. Цвет масти изыха был общим для всего сеока. Сеок Каска ставил бурых (кюренг) изыхов, сеок Кыргыз серых (кок) и сизых, сеок Пюрют соловых (сарыг), сеок Ара рыжих (позрах). В прошлом изых был общим для всего сеока. Почитание тбсей когда-то тоже было родовым. Напри­мер, сеок Пурут имел «Ак-Тбс’я», в изображение которого входила го­ловка белого (зимнего) зайца. Костюм качинского шамана символизиро­вал птицу, шаманский бубен имел характерные для качинцев рисунки (изображения девяти взявшихся за руки парней — «тогус оол» — и семи девиц — «четти кыс»). Похоронный обряд, совершавшийся по церков­ным правилам (гроб с покойником закапывали в землю, на могиле ста­вили крест), сопровождался еще в половине XIX в. обязательным риту­альным убийством лошади покойника.

Кызыльцы относятся к большой территориальной тюркоязычной группе, обитавшей в бассейне Чу­лыма (по крайней мере, с конца XVI в.). В старой этнографической лите­ратуре часть этой группы, жившая в верхнем течении Чулыма, именова­лась кызыльцами, в среднем — мелецкими, а в нижнем — чулымскими татарами. В XVII в. они упоминаются в документах как кызылы, ми- лисы, шусы, ачы, баеагары, аргуны и др. и в то время входят в Кызыль­скую и Ачинскую землицы (или волости: Камларскую, Басогорскую, Шуйскую, Ачинскую, Курчикову и др.) Томского уезда. При образова­нии Кызыльской степной думы потомки этого населения образовали 12 административных родов, сохранивших свое наименование с XVII в. Роды эти следующие: Кызыльский (кызылы), Шуйский (шусты), Мелец­кий первой и второй половин (милисы), Малоачинский и Болыпеачин- ский (ачы), Малоаргунский (аргуны), Курчиковский, Басагарский пер­вой и второй половин (баеагары), Игинский и Камларский (Камларская волость). Связь Курчиковского и Игинского родов с населением XVII и начала XVIII в. устанавливается анализом фамилий, которые кы- зыльцы носили в XIX в. и носят до наших дней. В документах указанного времени фигурирует, например, князец Кызыльской волости Агучек, или Угучек, и князец Ачинской волости Майрык. Среди кызыльцев, входивших в Курчиковский род, имеется фамилия Угучековых, а у отно­сящихся к Игинскому роду—Майрыковых и т. д. Такая же связь совре­менных фамилий кызыльцев с именами их князьцов, в ведении которых они находились в XVII—XVIII вв., прекрасно видна у населения Шуй­ского, Басагарского и других родов. В XVII в. подавляющее большин­ство упомянутых групп населения было тюркоязычным, за исключением кетоязычных шустов, которые были родственны аринам. В составе чулым­ских татар XVII в. были енисейские киргизы, телеуты и татары, пришед­шие сюда с Тобола вследствие падения Сибирского ханства. В преданиях кызыльцев говорится, что они раньше жили по рекам Ишиму и Тоболу и у них был хан Кочжум (Кучум), что часть их произошла от сына Ку­чума — Кызлаха. Еще в середине XIX в. кызыльские женщины, как и качинки, носили головной убор в виде белого мягкого колпака, харак­терного для тобольских татар. На примесь телеутов в этническом составе кызыльцев указывает наименование рода Калмах, которым тюркские народности Сибири именуют западных монголов, но здесь этот термин означает телеут потому, что они входили в XVI и в начале XVII в. в состав джунгаров—калмыков. Не вызывает сомнения и смешение «чу- лымцев» с селькупами и русским населением. Язык современных кызыль­цев тождественен качинскому. В 1835 г. оба Мелесских рода были вы­делены в самостоятельную Мелесскую управу.

Большинство кызыльцев жило оседло в постоянных селениях. Уже со второй половины XVIII в. они сеяли в небольшом количестве хлеб (по русскому образцу) и занимались охотой и рыболовством. Скота дер­жали мало.

Скотоводство было более развито у южной части кызыльцев, где имелись зимние пастбища, но и там зверовой промысел и рыболов­ство играли главную роль в хозяйстве. В течение XIX в. кызыльцы перешли к более высоким формам хозяйства и быта, усвоенным от рус­ского народа. Плужное земледелие стало основой хозяйства для поло­вины кызыльцев. Скотоводство стало вполне оседлым, преимущественное значение получили крупный рогатый скот и овцы. Появилось свиновод­ство, птицеводство и пчеловодство. Распространилось огородничество. Из промыслов сохранило значение рыболовство и в меньшей степени охота (на белку). Несмотря на благоприятное влияние русской народной культуры, социально-экономические условия жизни кызыльцев были таковы, что половина мужчин вынуждена была наниматься в работники, батраки к баям и русским кулакам.

Домашний быт кызыльцев к началу XX в. приобрел черты рус­ского крестьянского быта, сохраняя своеобразие только в отдельных элементах. Преобладающим типом жилища у кызыльцев была юрта; а у мелецкой группы была распространена только срубная изба. Войлочная юрта исчезла в начале XIX в. Деревянные срубные юрты приближались по типу к избе. Они были четырехугольной формы, с окнами, деревянным полом с плоской или куполообразной крышей (без дымника). Внутри их, направо от входа, ставились рядом две кирпичные печи, обмазанные глиной и побеленные: одна (в виде куба), с вмазанным сверху котлом — для пече­ния хлеба, вторая (в виде камина), с прямой трубой — для отопления и освещения. Многоугольные юрты перестали строить с половины XIX в. В течение XIX в. исчезла из быта также берестяная юрта и гиер иб — жи­лища, утепленные землей. Последние были двух типов: 1) деревянный шалаш из кольев и досок, с покатыми стенами, углубленный в землю и еще заваленный землей по стенам; 2) небольшая избушка с окнами и дверью, с насыпными (из земли) стенами из двойного березового плетня. С внутренней стороны к плетневой стене приставлялись вертикально доски. Вдоль стен шли нары, у одной из которых стоял глинобитный очаг — чувал. Вход в жилище был через маленькие крытые дощатые сени.

В одежде преобладал русский народный покрой. У мелецкой группы в XIX в. бытовал оригинальный промысловый костюм. Он состоял из ру­бахи (хабат) из грубого холста с круглым, обшитым материей вырез­ным воротом и холщевых штанов. У женщин, еще в XVIII в. носивших штаны и обувь из кожи налима, в XIX в. бытовала одежда (в том числе и свадебная) качинского образца. Повседневным головным убором был платок. Замужние завязывали его с широкой складкой на лбу, вдовы без складки. Девушки делали узкую складку, но концы платка завязывали не на затылке, как замужние женщины и вдовы, а под подбородком.

Особенностью пищи кызыльцев было широкое употребление рыбы (вареной, сушеной, жареной, соленой) и строганины из мерзлого мяса. Большинство блюд готовилось по русскому образцу и только часть молоч­ных (айран, арчы, уреме) и мясных (урге, кан) приготовлялась и назы­валась по-качински. Основным средством передвижения служили лодки и лошадь (упряжная и верховая). Семья была моногамной, с главенством мужчины. Браки заключались путем сватовства, за которым следовало венчание по русскому церковному обряду. После венчания устраива­лась свадьба по старинному обычаю, включавшему в себя древний обряд поклонения солнцу (куньга баджар). На утро после брачной ночи в юрту заходили родственницы молодожена и выводили молодую под покрыва­лом. Последняя должна была ходить из юрты в юрту родственников мужа и кланяться солнцу. Калым считался обязательным, а приданое как бы добровольным.

Изобразительное искусство бытовало в вышивках на одежде по ка- чинским и русским образцам и в древней по происхождению насечке серебром по железу (украшения седла и сбруи). Основным и наиболее древним орнаментом (в вышивке, насечке или чеканке) были плоская спираль, двойная волюта. Устное народное творчество выражалось в бы­линах о богатырях, сказках, легендах, песнях (тахпах) и т. д. Эпиче­ские произведения кызыльцев сходны по сюжетам и наименованиям с телеутскими и качинскими.

Несмотря на то, что кызыльцы с половины XVIII в. являлись христи­анами, они вплоть до революции сохраняли и более ранние щаманские верования. Характерным для них был культ тосей, сводившийся к из­готовлению вещественных изображений различных духов-покровителей, угощению их (кормлению) с целью получить избавление от болезни, несчастья, обеспечить урожай, удачу в охоте и т. д. Вплоть до XX в.

появлялись все новые и новые тбси, что говорит о жизненности культа. Старинные тбси кызыльцы заменяли качинскими. Как правило, кызыльцы обращались к качинским шаманам, привозя их за десятки л даже сотни километров. Своих шаманов у кызыльцев было мало и они считались менее сильными, чем шаманы качинские.

Сагайцами в литературе именовалась большая тюркоязычная группа, разнородная по своему этни­ческому составу и происхождению. Это нашло отражение и в ее перво­начальном официальном названии — Степная дума разнородных соеди­ненных племен, — присвоенном ей в 1823 г. (позднее Сагайской). Она со­стояла вначале из 10 административных родов: Бельтирского, Казанов- ского, Сагайского первой и второй половин, Ближнекаргинского, Дальне- каргинского, Кивиыского, Карачерского, Кызыльского, Кийского. Пода­вляющее большинство этих административных родов (за исключением Бель­тирского и обоих Сагайских) состояло из населения, обитавшего в XVII и начале XVIII в. в бассейнах рр. Мрассы, верхней Томи и Кондомы, и вхо­дило в Кузнецкий уезд. В бассейне Абакана эти выходцы появляются с XVII в. (как кыштымы киргизов), значительная часть их поселилась здесь вначале XVIII в., а некоторые даже около середины XIX в. По­следние являются предками части современных шорцев. С 1834 г. в Думу включается еще Изушерский административный род (также шорский по этническому составу), а в 1858 г. — Койбальский, в связи с упразд­нением Койбальской степной думы. Население Сагайской думы наряду с наименованиями административных родов сохраняло (вплоть до XX в.) названия сеоков или кровнородственных родов, что помогает уточнить сложный этнический состав этой смешанной территориальной группы. Зафиксировано 19 следующих сеоков (по их самоназванию): Сагай (с под­разделениями Юс-Сагай и Том-Сагай), Туран, Ичиге, Сарыг, Иркит, Чода, Пюрют, Кыргыз, Себечин, Саин, Аба. Четти пуру (Четтибер), Кобый, Кызылгая, Карга (Таг Карга и Суг Карга), Сор (Шор) Кый, Том, Тайас. Из них И последних сеоков (начиная с Себе­чин) являются шорскими по происхождению. Сеоки Кыргыз (общий с качинским) и Пюрют (вошедший также в состав качинцев, те­леутов, алтайцев) — потомки киргизов, оставшихся на Енисее с XVII в. Сеок Чода — предки части современных тофаларов (этот сеок имеется также в составе тувинцев, карагасов, койбалов, алтайцев, кумандинцев). Сеок Иркит — потомки иркитов, киргизских кыштымов, входивших в состав предков тувинцев и алтайцев. Сеок Ичиге, согласно преданиям, обитал в старину по р. Июсу. То же самое известно по историческим документам XVII в. в отношении сеока Сагай, подразделение которого — Юс-Сагай — было и в XVII в. Пе­строта и сложность этнического состава Сагайской думы увеличились с включением в нее бельтиров и койбалов.

За период пребывания в составе царской России сагайская группа населения под влиянием русской народной культуры перешла от охот­ничьего и рыболовного промыслов к сельскому хозяйству — скотовод­ству и плужному земледелию, на основе которого у них развились новые формы культуры и быта. К 1917 г. земледелием здесь занималось 86,7% хозяйств. Посевная площадь возросла с 326 десятин в 1839 г. до 19 413 десятин в 1917 г. (хотя население за это время увеличилось только на 60%). Земледелие не только обеспечивало здесь продовольствием боль­шую часть населения, но в средних и особенно зажиточных хозяйствах часть хлеба шла на продажу. О росте земледелия свидетельствовало и раз­витие орошения. Орошаемые пашни составляли более половины посева и весьма расширяли хозяйственное использование пустующих земель. Эко­номическая заинтересованность населения в земледелии была такова, что на устройство оросительных канав затрачивались десятки тысяч рублей, собираемых по раскладке. Об организации орошения можно судить по примеру, относящемуся к землям по верхнему течению Аскыза. Общественная канава (чон кобы), шириной около 3 м. начиналась под горой Ар (близ Иресова улуса) и шла до Сидорова улуса. Для руковод­ства работами по ее очистке, ремонту и надзору за водопользованием улусы, пользовавшиеся водой, ежегодно выбирали 3—4 лиц (суг пазы) из наиболее влиятельных жителей, а во время полива еще оплачиваемого «хозяина воды» (суг еези). На междуулусном сходе устанавливалось две очереди: для пользующихся верхней частью канала и для пользующихся нижней частью. В обеих частях владельцы пашен брали воду в течение 1—2 дней (в зависимости от величины пашни) также по очереди. Поливку начинали в обеих частях канала одновременно. В нижней части очередь шла по направлению снизу вверх, а в верхней — сверху вниз. «Хозяин воды» следил за соблюдением установленной очереди, улаживая кон­фликты или передавая их на рассмотрение суг пазы. Несмотря на кажу­щийся демократизм описанных порядков, водопользование составляло монополию зажиточной и байской верхушки, которые на практике заби­рали болыпуючасть воды, обычно не считаясь с установленной очередностью.

Скотоводство здесь имело первостепенное экономическое значение и было развито больше, чем у русских крестьян. На 100 десятин посева у русских крестьян приходилось 402,8 головы скота, а в Сагайской думе — 1286,9 головы. Разводили преимущественно крупный рогатый скот, осо­бенно быков (для рынка) и овец. Скот пасся на пастбищах (частично и зи­мой) и содержался в стойлах, как у русских крестьян. Сено косили на естественных и орошаемых лугах. В притаежных и таежных улусах земледелие (иногда мотыжное) сочеталось с охотой на зверя. Из промы­слов практиковалось разыскивание диких пчел для изъятия меда. Пчел находили при помощи пропитанного человеческой мочей солонца из моха, на запах которого они прилетали.

Развитие жилища шло по линии вытеснения архаических форм и пере­хода к началу XX в. к срубной избе и дому. Из старых типов в течение XIX и начала XX в. сохранялись: конический шалаш из жердей, покры­тый корой, и берестяная юрта (чарга иб) с остовом из кольев, вбитых по кругу. Основу крыши юрты составляли 4 тонкие жерди, сведенные конусом и укрепленные в верхней части, и тонкие палки, одним кон­цом вставленные в обруч дымового отверстия, другим прикрепленные к остову. Покрытие состояло из двойных полос вываренной бересты, прошитой конским волосом. Покрышка привязывалась обручами из ветвей березы и черемухи или арканами, веревками. Известен был также корьевой шалаш (ат иб), построенный по типу шорского одага, войлочная юрта с решетчатой основой, деревянная юрта (8—12-угольная), срубная, не отличавшаяся как по внешнему виду, так и по внутреннему убранству от качинской. Этот тип юрты был наиболее распространен. Одежда в на­чале XX в. не отличалась ни по покрою, ни по названию от качинской. Однако современные старики еще помнят, что ей предшествовала рубаха и штаны из выделанной шкуры козули. Рубаха (кырна когнек) была глу­хая, без ворота, с вырезом для надевания через голову, штаны на вздержке без прорехи. Зимой носили овчинные штаны мехом внутрь и овчинную шубу, которую надевали на голое тело, без рубахи. Женская рубаха была длинная, со стоячим воротником и без наплечников. Праздничную обувь из кожи и меха (чик солганы оду к) украшали узором из бисера, пришиваемого ниткой из сухожилий. Чулок не носили, ноги оберты­вали сушеной травой.

В пище наряду с качинскими молочными и мясными продуктами (айран, хурут, пызлах, кан, урге и т. д.) употребляли по примеру рус­ских крестьян хлеб своей выпечки, пироги, делали лапшу, пельмени, различные каши и др., заготовляли сарану, корни пиона, черемшу, сушили мясо добытых зверьков, варили тутпач. Сушеные сарану и пион мололи и пекли из этой муки лепешки. Специфически местными видами пищи были: мороженые колобки (кыйма) из мелко нарубленного топором мяса и лука, которые варили в воде или жарили; мерзлое конское под­брюшное сало, истолченное в деревянной ступе вместе с зернами под­жаренного ячменя (кыш); ячменное толокно (талкан)) ячменная брага (абырткы); молотые ягоды черемухи или боярышника, перемешанные с медом и замороженные: их резали ножом и ели как лакомство. Пища богачей отличалась обильным потреблением мяса, молочных продуктов, хлеба, мучных блюд и^ластей (мед, сахар, варенье). Беднота употребляла дикорастущие и мясо зверьков.

Из средств передвижения здесь, кроме верховой и упряжной лошади, имели большое распространение лыжи, подбитые камусом, и ручные охотничьи нарты.

Браки заключались, как правило, через похищения, хотя часто и по предварительному сговору с невестой. Первой частью свадебного обряда был сас-той — привоз похищенной невесты в улус жениха и заплетание кос в свадебном жилище — альтах. Затем следовали сургунчи — при­бытие погони и сватовство и камчы-чараш — мировая сделка, с битьем сватов плеткой в доме родителей невесты и назначение калыма, ортын чарас — средняя (вторая) мировая и третья мировая. Заключалась вся церемония оол тойы пиром у жениха и кыс тойы — пиром у невесты. В доме мужа молодая после свадьбы совершала поклонение огню {чагу), повторяя это при рождении первого ребенка. Через год-два молодой при­возили приданое (енчи). Женщина занимала в семье подчиненное положе­ние и считалась собственностью мужа и его родственников.

Устное народное творчество и изобразительное искусство у населения Сагайской думы обнаруживало близкое сходство с качинским и шорским. То же самое можно сказать и про их шаманские верования, хотя офи­циально все считались христианами. Родовые моления почитаемой горе, культ изыха и различных * тбсей, костюм и бубен шамана были весьма сходны с качинскими. Оригинальным был архаический обряд уреп курту тайх с целью испросить благополучие на посев (от поедания червем), состоявший в коллективном выкуривании и распивании вина на пашне после окончания весеннего сева и угощения духов — «хозяев тайги». Целая система запретов и поверий, включая обряд над убитым медве­дем, также отличала сагайские верования от качинских, обнаруживая тождество с аналогичными верованиями шорцев.

Бельтиры — групповое название (означающее «устьинцы») для сеоков Сагайской думы, состав­лявших в ней большой административный род. До реформы 1822 г. бель­тиры входили в состав Кузнецкого уезда. По преданиям, распространен­ным среди сагайцев, бельтиры — выходцы из среды тувинцев, с которыми они до сего времени считают себя в родстве, тувинцы в свою очередь особенно радушно принимают у себя бельтиров. Лексика бельтирского и тувинского языков содержит общие слова, не известные качинцам и сагайцам. Общность происхождения их с «саянцами», приписанными в начале XVII в. к г. Кузнецку, не вызывает сомнения. В середине XVII  в. бельтиры составляли особую волость (включающую территорию рр. Тёи, Еси. Таштыпа), подведомственную г. Кузнецку. Джунгарские хун-тайшы считали их своими данниками и еще в 40-х годах XVIII в. жестоко притесняли их и грабили под видом сбора алмана. Бельтиры в XVII и XVIII вв. славились как отличные звероловы и кузнецы, умев­шие плавить и обрабатывать железо. Они хорошо также выделывали кожи. В XVIII в. у них имелось большое количество скота, научились они заготовлять и сено и от мотыжного земледелия перешли к плужному, заимствовав его от русских крестьян. К концу XVIII в. среди них выде­лялись богатые скотоводы, которые вели хозяйство, используя труд обедневших и закабаленных сородичей. В первой половине XIX в. ско­товодство и земледелие у бельтиров получают дальнейшее развитие на основе русской народной техники. В начале XX в. значительных размеров достигает земледелие, основанное на орошении. Домашний быт бель­тиров соединял качинские и русские народные черты и почти ничего не сохранил к этому времени от старинного, примитивного быта зверо­ловов. Еще в середине XIX в. у них бытовала большая семейная община. Отец и женатые сыновья вели общее хозяйство (пашню и скот), хотя жили в отдельных юртах. Питание было общим. Пищу для всех готовили жен­щины по очереди. Всеми доходами и расходами распоряжался отец или (после его смерти) старший брат. В конце XIX и начале XX в. большая семья у бельтиров распалась. Женившемуся сыну ставили сначала сва­дебный алачых севернее юрты отца, а затем на этом месте строили деревян­ную юрту, и хозяйство сына становилось самостоятельным.

Для религиозных верований бельтиров было характерно моление небу (тегир тайых), которое устраивалось ежегодно в начале лета на вы­сокой горе и носило родовой характер. Моление протекало без участия шамана (под руководством какого-нибудь старика) и сопровождалось принесением в жертву ягнят. Шаманы у бельтиров занимались преиму­щественно «лечением» больных и гаданием.

Койбалы также не являлись племенем в этнографическом смысле, а представляли собой терри­ториальную группу (тюркизированную качинцами по языку), объеди­ненную общностью административного управления. Их наименование восходит к собственному имени князьца Койбала, который в 50-х годах XVII в. возглавлял одну из групп (возможно род) самодийскоязычных «каменных маторов», занимавшихся звероловством вверх по рр. Казыру. Амылу и Ое, а также в бассейне Кана. Русские сборщики ясака занесли в ясачные книги это население под названием Койбалов улус. В XVIII в. (после ухода киргизов в Джунгарию) в документах фигурирует уже Койбальская землица, а после реформы 1822 г. образуется Койбальская степная дума в составе семи улусов: Таражаков. Кольский, Абугачаев, Малобайкотовский, Болынебайкотовский, Кандыков, Арши. Все эти улусы встречаются в перечне улусов бывших киргизских и тубинских киштымов в 1703 г. Они существовали под теми же названиями и в XVII в., когда население их еще не было тюркизировано и говорило на самодий­ском и кетском языках. Тогда из перечисленных родов Байкотовскип. Кольский, Абугачиев, Арши. Таражаков (он назывался сначала Кой­балов, затем Турочаковым и Таражаковым, а также «матор») входили в Тубинскую землицу, а Кандыков (назывался Кайдыков или Хайтоков)— в Яринскую. Население Байкотовского, Кольского и Кандыкова родов в XVII в. было кетоязычным, а остальных родов — самоедоязычным и про­исходило от маторов и родственных им родов. Тюркизация койбалов была завершена в основном после ухода киргизов, в первой половине XVIII в. При упразднении Койбальской думы в 1858 г. пять родов ее (Таражаков, Болынебайкотовский, Абугачаев, Кольский, Арши) соединили в один Койбальский род и приписали к Сагайской думе, а роды Кандыков и Ма­лобайкотовский (расселенные по рр. Тубе и Салбе) соединили в один

Салбино-Койбальский род, приписав к Качинской, или Абаканской, думе.

В XVIII в. койбалы делились на охотников, промышлявших зверя по Тубе, Салбе, Ое, Амылу, Казыру, Кандату и Шадату, и скотоводов, живших между Абаканом и Енисеем. Они занимались также в небольших размерах земледелием. Землю пахали русской сохой. Скот пасли на паст­бищах и только для баранов на зиму заготовляли немного сена для под­кормки.

К концу XVIII в. койбалы все были крещены, но придерживались шаманских верований и покойников хоронили по старинному обычаю, на деревьях. Весь их образ жизни, домашний быт был уже тогда оседлым и носил качинские черты. Только немногие из них восприняли, через связи с тувинцами, головные уборы монгольского типа. В течение XIX в. они, сохранив качинский язык, восприняли почти полностью русский крестьянский быт.

Из этого краткого обзора видно, что развитие форм культуры и быта ха­касов до революции шло в сложном переплетении с качинскими, но при этом преобладало стремление к русским, как более высоким, формам культуры ж быта. По содержанию культура хакасов была также неоднородной, ибо в ней отражалось классовое различие хакасов. Культура крупней­ших скотоводов, богачей-баев, «родовых» и улусных князей, торговцев- ростовщиков, стремившихся возвеличивать старинный кочевой быт с его пережитками родовых отношений, выгодных для них, была культурой эксплуататорского класса. Она резко отличалась от демократических тенденций, выраженных в культуре широких трудящихся масс хакасов, стремившихся к социальной справедливости и мирной трудовой жизни, к совместной жизни с русским трудовым крестьянским населением, к развитию добрососедских экономических и культурных отношений, к заимствованию более развитых форм русского народного быта.