Этнографический блог о народах и странах мира их истории и культуре

Самые интересные заметки

РЕКЛАМА



Сибирь и дальний восток в i тысячелетии н.э.
Этнография - Народы Сибири

СИБИРЬ И ДАЛЬНИЙ ВОСТОК В I ТЫСЯЧЕЛЕТИИ Н. Э.

I тысячелетие н. э. в истории степных областей Сибири явилось вре­менем возникновения и расцвета государственных образований тюрко-язычных степных народностей. Возникший в середине VI в. тюркский каганат объединил различные племена Центральной Азии и восточной части Средней Азии, причем основным ядром его были алтайские тюрки. Во главе их государства стоял каган. Род кагана, вместе с знатью осталь­ных племен, образовывал правящий слой тюркского эля, т. е. племенного союза. Свободные члены родов, т. е. основная масса кочевников, носили наименование будун. Были также клиенты и рабы. В целом общественный строп тюрков был патриархально-феодальным.

В условиях тесных связей с Китаем, Ираном и отчасти даже Византией древние тюрки достигли довольно высокого уровня культуры. Они имели собственную письменность с руническим шрифтом, хорошо приспособ­ленным к фонетически точной передаче звуков тюркской речи. У них было своеобразное и богатое искусство.

За быстрым ростом тюркской степной державы скоро, впрочем, после­довал ее упадок. В 558 г. тюркский каганат распался на две части, во­сточную и западную, а в середине VII в. тюрки подпали под власть Китая и утратили самостоятельность. Только после пятидесятилетнего китай­ского ига сделаны были первые попытки освободиться от него. Затем, по возвышении Гудулу-кагана (Кутлуга), вновь было воссоздано тюрк­ское государство на Орхоне, где сохранились вещественные памятники этого государства, в том числе своеобразные политические декларации — знаменитые рунические надписи в память покойных ханов и близких им лиц, выдающихся деятелей тюркского государства.

В бассейне Енисея, выше Красноярска, во время существования пер­вого тюркского, а затем орхонского государства и сменившего послед­нее — уйгурского каганата жили потомки хягасов — кыргызы, в прош­лом носители европеоидного антропологического типа, но около начала нашей эры смешавшиеся с тюрками и постепенно целиком отуреченные.

Кыргызы жили оседло, в жилищах, крытых древесной корой. Они разводили скот, но одновременно занимались и земледелием: сеяли просо, ячмень, пшеницу, гималайский ячмень. Землю пахали сохами, желез­ными лемехами, хлеб жали серпами, зерно мололи парными вращающи­мися жерновами. Поля орошались оросительными канавами.

В стране кыргызов существовала аристократия, владевшая большими стадами. Главой народа являлся ажо.

Высокою развития достигла обработка металла — железа, золота и олова; были искусные кузнецы, оружейники, ювелиры-художники, велась торговля с Китаем, с арабами и лесными племенами Си­бири.

Как сообщают китайцы, в стране кыргызов большого развития достигла музыка. Народ любил зрелища циркового характера, с участием акроба­тов, наездников-виртуозов, а также дрессированных животных. Китайцы упоминают, например, верблюда и льва, обученных для цирковых выступ­лений.

Кыргызские ювелиры оставили после себя замечательные образцы своего мастерства в виде найденных в могилах знатных кыргызов драго­ценных изделий. С особенной любовью изображали они живые охотничьи сцены: лошадей, распластанных в летучем галопе, натянутые до ушей стрелка луки и разбегающуюся в паническом страхе дичь. Такие же ри­сунки уцелели и на скалах Минусинского края, где, кроме воинов, лоша­дей, всадников, охотничьих и военных сцен, появляются странные фигуры жрецов или сакральных вождей в длинных мантиях, с жезлами в руках, а также удивительно жизненно схваченных с натуры дерущихся самцов — верблюдов и даже барсов с дубинами в лапах.

Социально-политический строй кыргызов и их культура были близки к строю и культуре других тюрков. Рядом с кыргызами на Енисее и в со­седних районах обитали различные другие, не тюркоязычные племена, жившие в лесах, занимавшиеся охотой, рыболовством и отчасти скотовод­ством. Племена эти стояли на значительно более низком культурном уровне, чем кыргызы. Таковы, например, дубо — вероятные предки позднейших тубаларов и тофаларов (карагасов). Им могли принадлежать пещерные стоянки и многочисленные городища в районе Красноярска, к востоку от него, а также писаницы, исполненные красной краской, найденные на pp. Мане и Бирюсе. Среди других племен, соседних с кыргызами, упоминаются также курыканы (гулигани китайцев, кури или фури араб­ских источников). Курыканы жили вокруг Байкала — в низовьях Селенги, по Ангаре и верхней Лене.

Большая часть остатков многочисленных укреплений-городищ вокруг Байкала относится к курыканскому времени, о чем свидетельствует на­ходимая на них характерная керамика — обломки грубых сосудов с пло­ским дном. Найденные на о. Ольхон многочисленные могилы курыканов имеют вид конических юрточек из плит гнейса; там, где не было плитняка, хоронили мертвых в обычных грунтовых могилах.

Подобно кыргызам, курыканы разводили лошадей, коров и верблюдов; сеяли хлеб, владели рунической письменностью и имели искусство, близ­кое к искусству кыргызов и алтайских тюрков.

Важнейшим средоточием памятников курыканского искусства явля­ются писаные скалы у дер. Шишкино на верхней Лене, где изображены лошади в летучем галопе, всадники с знаменами в руках, на богато укра­шенных султанами и подшейными кистями конях и верблюдах. Как эти рисунки, так и целые охотничьи и военные сцены, изображенные на лен­ских скалах, имеют много общего с искусством енисейских кыргызов и алтайских тюрков I тысячелетия н. э.

Курыканы враждовали с орхонскими тюрками и находились в друже­ственных связях с их врагом — Китаем.

Из страны курыканов, самых северных в то время тюрков, должны были выйти тюркские предки якутов — сахаларов. Последние впервые покинули Прибайкалье до X—XIII вв. н. э., ибо в это время здесь уже распространяются ранние монгольские переселенцы, хотя позднее на север по Лене ушла новая тюркоязычная группа, очевидно, и давшая яку­там их самоназвание — саха.

К югу от курыканов, в бассейне р. Селенги, располагались, повидимому, селенгинские уйгуры, соседившие с орхонскими тюрками. После этих се- ленгинских уйгуров остались многочисленные керексуры, т. е. каменные курганы с прямоугольными или круглыми оградками и сопровождающими их дополнительными сооружениями в виде кругов и конских могил. Как показали работы антропологов, черепа из керексуров, как и более ранние находки из плиточных могил, характеризуются высоким и пло­ским лицом и слабо выступающими носовыми костями. Они отличаются брахикранией, покатым лбом и сильно развитым надбровьем.

В то время как в степях Забайкалья происходило возвышение хуннов, а на Енисее появлялись зачатки кыргызской государственности и склады­вались государства других тюркоязычных народностей, у их северных со­седей — племен тайги и тундры — продолжали развиваться своя куль­тура и социальные отношения, хотя процесс формирования проходил и не так быстро, как у степняков. История отношений степных племен с лес­ными была очень сложной и до конца еще не выяснена.

Во всяком случае несомненно, что лесные племена на протяжении ты­сячелетий устойчиво сохраняли свой самобытный облик, но вместе с тем испытывали ускоряющее, прогрессивное влияние связей со степью. Осо­бенно глубоким по своим последствиям оказалось влияние связей со степ­ными племенами на культуру лесных племен в тайге северо-западной Си­бири. Уже к концу I тысячелетия до н. э. в Приобье все чаще встреча­ются степные изделия из бронзы. В свою очередь и в выделке местных изде­лий заметно становится подражание привозным степным изделиям, выделы­ваются, например, глиняные сосуды, в точности копирующие котлы скифского типа. Самым ярким примером взаимодействия местной, лес­ной, аборигенной культуры и степной являются замечательные находки в устье Полуя на Оби, где среди многочисленных находок с древнего жертвенного места оказались вещи скифо-сарматского типа, а также образцы искусства, сходные как с пьяноборскими образцами Приуралья, так и со степными скифскими, но относящиеся, как показал М. П. Гряз- нов, уже в более позднему времени, к половине и даже к концу I тысяче­летия н. э.

Богатые данные, освещающие жизнь лесных племен средней Оби и их взаимоотношения со степняками, доставили многолетние исследования М. П. Грязнова в районе с. Большая речка, в местности Нижние Елбаны. М. П. Грязнов проследил здесь смену культурных этапов от андроновско- карасукского времени до XVII в. Как показали эти работы, жители сред­ней Оби в I тысячелетии н. э. жили своей, особенной жизнью лесных охот­ников и рыболовов и создали собственную культуру, резко отличную от культуры степных племен. Наиболее ярко выражены эти отличия в памят­никах VII—VIII вв. н. э. («фоминская культура»). Соседние с ними кочев­ники-тюрки, обитавшие в горах и степях Алтая, хоронили своих сороди­чей с полным набором боевого оружия, в том числе с саблей и с оседланным конем. При похоронах обязательно резали барана и клали в могилу его курдюк. Глиняной посуды в этих кочевнических могилах нет. Лесные племена, носители фоминской культуры, напротив, лишь в редких случаях снабжали мертвых оружием и то охотничьим. В их могилах нет остатков домашних животных, а встречаются лишь глиняные сосуды со следами растительной или молочной пищи.

Таким образом, здесь рядом друг с другом существовали два культур­ных мира, разделенных только р. Обью: мир воинственных степных ското­водов и мир лесных охотников-рыболовов. Замечательно поэтому, что ма­териалы из памятников фоминской культуры обнаруживают ближайшее сходство с материалами из памятников, оставленных лесными племенами, жившими не только в районах Томска, Ачинска и в долине р. Тары, но и в северной части Уральских гор и даже в бассейнах pp. Камы и Вятки. Сюда относятся, в частности, поясные бляхи и пряжки с изображениями медведя, известные в Приуралье с пьяноборского времени (около начала нашей эры), подвески в виде птиц и литые плоские изображения «чудского типа». О том же свидетельствует и посуда, для которой характерно не пло­ское, а круглое дно и тщательно выполпенный орнамент, напоминающий орнаментику сосудов ананьинского времени на Каме.

По физическому облику население лесной части средней Оби принадле­жало к европеоидной группе, что еще более резко подчеркивает различие между ним и степняками — тюрками, монголоидными по расовому типу.

В IX—X вв. европеоидные оседлые носители фоминской культуры были вытеснены кочевниками с правобережья Оби, но продолжали жить к северо-западу от него, сохраняя свои древние культурные традиции, обычаи и образ жизни. Как полагает В. Н. Чернецов, взаимодействие между лесными и степными племенами на северо-западе Сибири выража­лось не только в форме обмена или военных столкновениях, но и привело к появлению глубоко на севере новых насельников — степного происхо­ждения, о чем свидетельствует само название остяков (хан-тэ, хун-ты), а также и их соседей вогулов (мань-си). Угры по языку, эти переселенцы оказали глубокое влияние на местные племена (металлургия, следы зна­комства с лошадью в культе и фольклоре).

К концу I тысячелетия н. э. здесь начинается оформление двух близких по языку и культуре народностей — мапси (вогулы) и хантов (остяки). Затем на территории Обь-Енисейского междуречья распространяются, как полагают, из Саяно-Алтайского района представители новой этниче­ской группы — самоедские (самодийские) племена. В результате их прихода в Нарымском крае со временем образовалась еще одна народность, селькупы, соединившая в своей культуре с исконными самоедскими элементами элементы культуры кетов, угров и тунгусов.

Перейдем теперь из северо-западных областей Сибири, где обитали самоедские и угорские племена, в другой ее конец, в мир палеоазиатских племен северо-восточной Азии.

Примерно в то же самое время, т. е. к X в. н. э., как мы видели, большие события совершаются и на северо-востоке Сибири, где аналогичная роль носителей новых начал в культуре выпала на долю не угров и самоедов, а тюрков — предков якутов. К этому времени северные соседи якутов, жившие на средней и нижней Лене (вероятно предки юкагиров) уже пе­решли к широкому употреблению железа, хотя еще, повидимому, сохра­няли каменные скребки, стрелы, а также выделывали по древним образ­цам круглодонную глиняную посуду.

Еще далее на северо-восток от Лены простиралась область древней приморской культуры, где веками жили охотники на морского зверя. Как и когда появилась здесь эта культура, еще неизвестно. Можно лишь только уверенно сказать, что ей предшествовала материковая культура бродячих охотников на северного оленя.

Древнейший этап приморской культуры, названный по первым наход­кам оквикским, а по находкам на Чукотке уэлено-оквикским, характери­зуется наличием поворотных гарпунов, орнаментированных в особом, прямолинейно-геометрическом стиле, сходных по форме и узору с гарпу­нами Курильских островов и северной Японии, где в эпоху неолита жили предки айнов. Затем эта культура прошла в своем развитии ряд дальней­ших этапов, отраженных в богатом вещественном материале, собранном на территории Чукотского полуострова. Материал этот происходит из много­численных древних поселений, расположенных вдоль Ледовитого океана, к востоку от Колымы и по берегам Берингова моря.

Поселения состояли из жилищ, углубленных в землю. Обитатели их, приморские охотники на морского зверя, вышедшие в значительной своей части из соседних районов Дальнего Востока (о чем напоминает как более ранняя оквикская, так и позднейшая, криволинейная орнамен­тика), проявили удивительную стойкость и поистине неистощимую изоб­ретательность в борьбе с природой. Отсутствие строительного леса они возместили широким применением китовой кости. Не имея больших запа­сов дров, они с успехом заменяли их тюленьим жиром, который применяли для отопления и освещения жилищ, используя жировые лампы из глины или камня. При отсутствии материала для деревянных или корьевых лодок они изобрели кожаные лодки. Полярные зверобои остроумно усовершен­ствовали гарпунную снасть, создав гарпун поворотного типа. Они раз­вили с течением времени также ездовое собаководство. Исключительный интерес представляет оригинальное и богатое искусство этих древних арк­тических племен, выделяющееся в эпоху его расцвета на так называемом древнеберингоморском этапе фантастически пышным криволинейным орнаментом и реалистическими скульптурными изображениями живот­ных, реже людей.

По материалам приморских поселений устанавливается постепенное из­менение материальной культуры, развитие хозяйства и отчасти социаль­ных отношений их обитателей. Первоначально оседлые приморские жители держались у берега, круглый год добывая моржей и тюленей. Позднее наблюдается возрастание роли китового промысла, в связи с чем следует отметить появление специальных гарпунов, развивается ездовое собако­водство. Распространение рыболовных крючков и боласов для ловли птиц тоже, п видимому, указывает на улучшение способов охоты и рыболов­ства.

Возрастающее обилие добычи и развитие обмена с соседними племе­нами одновременно вели к переходу от древнего матриархально-родового к новому, патриархально-родовому укладу. Переход этот нашел свое от­ражение в фольклоре приморских племен Арктики, центральные сюжеты которого связаны (миф о Седне) с борьбой мужского и женского начала, с тем «всемирноисторическим по масштабам поражением женского пола», о котором писал Фридрих Энгельс.

Около полутора тысяч лет тому назад в эти отдаленные приморские1 области северо-восточной Азии, заселенные предками эскимосов, чук­чей, коряков и камчадалов (ительменов), впервые проникает железо. Правда, племена Севера все еще жили в условиях господства техники и бытового уклада каменного века, но у них уже прочно вошли в быт спе­циальные режущие инструменты, своего рода резцы, из железа. Железо они могли получать как с юго-запада, от нижнеленских племен, так и- с юго-востока, с Амура и через Курильские острова.

На Амуре и вообще в южных районах советского Приморья историчег ские судьбы местных коренных племен в I тысячелетии н. э. очень своеоб­разны. Если в арктической области вдоль берегов Тихого и Ледовитого океана тысячелетиями господствовали отсталые формы хозяйства и обще- ственного строя, здесь благодаря соседству с Китаем и Кореей весьма рано, еще в последних веках I тысячелетия до н. э., совершаются большие про­грессивные сдвиги. Уже к началу нашей эры распространяется железо, вытеснившее каменные орудия; местами в благоприятных естественных условиях возникает земледелие и скотоводство, усиливается обмен.

В Приморье и бассейне Амура, куда еще очень рано проникают тунгус­ские племена, а также в соседних областях не только происходит интен­сивное смешение местных племен с аборигенами, но в конце I и начале II тысячелетия н. э. возникают собственные государственные образования местных племен.

Процесс классообразования начинается здесь еще в IV—V вв. до н. э. Как сообщают китайские летописи, обитавшие здесь племена мохэ давно уже занимались земледелием и скотоводством. Из домашних животных они имели лошадь и свинью, из культурных растений разводили рис, просо, пшеницу. В стране мохэ добывали соль, гнали из риса водку. Мохэ продавали китайцам и корейцам речной жемчуг, целебные корни жень­шеня, кречетов и соболей. Взамен они получали металлические изделия, посуду, ткани, в том числе шелковые.

Начиная с 471 г. н. э., завязываются постоянные культурно-полити­ческие связи мохэских племен с Китаем. С начала VI в. мохэские посоль^ ства регулярно посещают китайский двор, а часть племен мохэ подпадает под власть Китая и выплачивает дань. Подчиняя отдельные мохэские пле­мена, китайский двор опирался на их родоплеменную верхушку. В ки­тайских летописях особо отмечен один из мохэских вождей — Тудики, который добровольно подчинился Китаю со своим племенем, за что и по­лучил важный гражданский чин и знак власти в виде золотой печати на бордовом шнуре, а также парадное одеяние — шляпу и пояс. Тудики «полюбил» обычаи Срединного государства и неизменно проявлял предан­ность императору, а последний за то благоволил к нему и щедро отдари­вал его узорчатыми шелковыми тканями. Сопровождая императора в по­ходах, Тудики при каждой боевой удаче получал награды и титулы.

Большое значение для дальнейшего развития культуры и возникнове­ния местной государственности в стране мохэ имели события в соседней с ней Корее.

В 668 г. вспыхнула война между корейским княжеством Гаоли и Ки­таем. Гаоли было разгромлено, множество народа было истреблено, мно­гие же корейцы бежали на север, за о. Тумень-Ула, где и поселились среди мохэ. Здесь они развивали земледелие, скотоводство и металлургию, насаждали высокую китайско-корейскую культуру. Под прямым влиянием этих событий у мохэских племен впервые возникает настоящее государ­ство — Бохайское царство.

Основателем Бохайского государства летописи считают мохэского князя, вассала королевства Гаоли, Цици Чун-сяна, который, спасаясь от преследований китайских войск, укрывается под защиту неприступных гор. Усилившись, Цици Чун-сян объявляет свои земли княжеством Чжень, а себя князем, приняв титул Чжень-го-гуна. Сын его, Цзо-жун, значи­тельно расширяет свои владения и в 699 г. объявляет себя королем го­сударства Чжень.

Разбив в 712 г. войска китайского императора Жуй-цзуна, Цзо-жун принимает титул Бохай-цзюнь-вана, т. е. удельного князя Бохая, по на­званию завоеванного им древнего китайского округа Бохай, давшего имя целому государству.

Первоначально это государство охватывало еще незначительную тер­риторию, протяжением около 1000 км на запад от моря, а страна не имела правильного административного деления.

В VIII—IX вв. Бохайское царство значительно расширилось, выросло как в культурном, так и в политическом отношении и превратилось в мо­гущественное по тому времени государство. На юге оно достигало сере­дины Кореи, на востоке — океана, включая нынешние районы Влади­востока и Ворошилова, на западе — Нингуты, на севере его граница до­ходила до Амура.

Сельское население Бохая возделывало гаолян, бобы, хлебные злаки, разводило скот, занималось различными промыслами. Существовали го­рода, являвшиеся центрами административного управления и культурной жизни. Бохайцы имели 5 столиц, 15 областных и 60 окружных городов.

Один из крупных областных центров Бохайского царства, главный го­род области, Шуайбинь, находился на месте нынешнего города Ворошилова.

Город Шуайбинь был обнесен зем­ляным валом с бастионами и рвами.

Внутри находились здания со сте­нами, сложенными из хороше обожженных кирпичей красного и темносерого цветов, крыши зданий нередко покрывались черепицей и были богато украшены узорными керамическими плитками с расти­тельным рисунком, в том числе стилизованными цветами лотоса.

На коньках крыш помещались скульптурные головы драконов.

Бохайское государство имело прочный административный аппа­рат. Во главе государства стоял правитель с титулом князя. Ему подчинялись два министра, пра­вый и левый, каждый министр воз­главлял по три департамента. Сог­ласно китайскому обычаю, чинов­ники являлись ко двору со зна­ками достоинства в виде серебря­ных или золотых рыбок. Военное управление осуществлял совет вое­начальников. Надежной опорой внешнеполитического влияния и независимости Бохая были армия и флот. Китайский двор стремился дер- жать правителей Бохая под своим влиянием. Но на самом деле вассальная зависимость Бохая от кишилова-Уссурийского. VIII—XI вв. н. э. тайского императора не простира­лась далее формальной инвеституры его правителей. Правители Бохая утверждались императором Китая в своем титуле и получали от него впоследствии почетное посмертное имя.

Лестные для варваров китайские титулы поднимали престиж прави­теля Бохая среди подданных и усиливали его влияние на соседей.

Однако и эта формальная зависимость от китайского двора продол­жалась недолго. Уже сын основателя Бохайского государства Цзо-жун разбил китайские войска и объединил под своей властью ряд соседних племен. Китайский император Жуй-цзун вынужден был отправить в 713 г. в Бохай послов и признать за Цзо-жуном титул владетельного князя, властителя «великого поморского государства» — Бохая.

С Бохаем было связано не только возникновение собственного го­сударства дальневосточных племен, но и расцвет цивилизации. Бохай слыл у китайцев страной просвещения и ученых.

Бохайское царство было уничтожено киданями, кочевыми первоначально племенами, возвысившимися в первой половине IX в.

Между 922 и 924 гг. вождь киданей Амбагянь, основатель династии Ляо, разбил бохайскую армию и захватил западную часть страны, тогда как на северо-востоке Маньчжурии, на юге Уссурийского края, сохраня­лись независимые владения бохайцев.

К XI в. государство Ляо было, однако, сильно расшатано внутренними беспорядками. На смену ему появляется новое государственное образо­вание, созданное чжурчженями. Чжурчжени, народ тунгусо-маньчжур­ского происхождения, входивший в состав мохэских племен, издавна обитали в северной Маньчжурии и соседних с ней районах Дальнего Вос­тока. Они занимались земледелием, разводили домашний скот; немало­важное место в их жизни принадлежало охоте. Они умело выслеживали зверей, добывали изюбров, приманивая их с помощью трубы из бересты, любили облавы. Жили чжурчжени уже не в первобытных землянках, а в надземных жилищах, отапливаемых иечью, горячий воздух из кото­рой проходил под широкими нарами-канами.

На теплых канах чжурчжени спали и проводили домашний досуг. Остатки таких жилищ, с канами, выложенными плитняком, встречаются во многих местах по Амуру и в Приморье. Согласно китайским источни­кам, у чжурчженей имелись рабы. Внутри родов существовали резкие различия. Выделилась знать. При похоронах знатных людей сжигали живыми рабов, любимых слуг и служанок.

Князья чжурчженей постоянными завоеваниями расширяли террито- торию страны и увеличивали свое могущество. В 1113 г. во главе чжур­чженей встал Агуда, основатель новой, цзиньской династии. Он бросил прямой вызов киданям, в зависимости от которых находились чжурчжени. В битве на р. Лалин он разбил киданей и поднял восстание, которое в ко­нечном счете закончилось разгромом киданьского государства. В 1122 г. государство Ляо пало; остатки киданей ушли на запад, к Байкалу и да­лее, в Среднюю Азию, в Семиречье, где возникло новое каракитайскоіг государство.

После смерти Агуды в 1123 г. его наследникам досталось огромное про­странство, куда входили значительная часть Северного Китая, Мань­чжурии и Монголии.

В цзиньское время наше Приморье было густо заселенной страной.

Поблизости от бохайского города Шуайбина, взятого и разрушенного цзиньскими войсками, был построен город Фурдупчэн. Здесь сохранились монументальные надгробные сооружения в честь цзиньских князей, в том числе уцелели гранитные черепахи, на спинах которых были укреплены плиты с надписями и фигурами драконов. Многочисленные развалины древних укреплений, дорог, рудников этого времени встречаются в При­морье повсеместно.

Одним из самых выдающихся памятников средневековой истории Даль­него Востока является Краснояровское городище около г. Ворошилова. Начало этому городищу положили, видимо, бохайцы, а затем там жили чжурчжени.

Уже первые исследователи Уссурийского края не раз в удивлении останавливались перед древними оборонительными сооружениями высо­кой Краснояровской сопки на левом берегу р. Суйфуна против г. Вороши­лова.

На протяжении почти восьми километров тянется здесь в соответствии с рельефом сопки оборонительный пояс древней крепости. Валы его и сейчас еще достигают 3—4, а то и пяти метров в высоту. Но всего тщатель­нее укреплена юго-восточная часть городища. За высоким валом в ней помещалась, очевидно, центральная часть городища, то место, где стояли дворцовые здания и храмы бохайцев, или скорее всего чжурчженей, обнесенные дополнительной высокой оградой. На месте этих построек сразу же под верхним почвенным слоем сплошь залегала черепица. Это были остатки крыш древних зданий, лежавшие в удивительном порядке. Среди массы черепиц уцелели местами и фрагменты изображений чудо­вищных фантастических су­ществ, украшавших угловые концы крыши зданий. Под слоем черепицы выступали большие глыбы тесаного кам­ня, опоры для деревянных столбов, на которых держа­лась кровля.

Это был, следовательно, такой же «запретный город», город дворцов и храмов, какой имелся, например, в танской столице Чаньане, в столице бохайского царства около Нингуты на месте ны­нешнего г. Дунцзинчэна, или в позднейшем Пекине. Его архитектура тоже имела в основе резко выраженный отпечаток высокой китайской культуры. Да вряд ли могло быть иначе в то время, когда Приморский край. Сучан. XI в. н. э. блестящий Китай танской эпохи был образцом и учи­телем для всех соседних стран дальневосточного мира. У китайцев учились, по китайским образцам строили дворцы и храмы не толь­ко в Бохае, но и в Корее и в Японии. Но тем интереснее, что в об­щей планировке «запретного города» на Краснояровской сопке имелась одна наиболее существенная и в высшей степени характерная черта, от­личающая этот город от городов Бохая, а также от китайских городских центров ганского времени в Китае. В бохайской столице у Нингуты и в тан­ской столице Чаньане весь город был размещен на ровной плоскости и имел в плане вид правильного прямоугольника. Прямые улицы пересе­кали его с юга на север и с востока на запад и делили в шахматном порядке на квадратные блоки-кварталы. На Краснояровской же сопке план го­родища подчинялся естественным формам рельефа возвышенности. Кроме того, все здания «запретного города» размещались не на плоскости, а на специально срезанных для этой цели уступах возвышенности, распо­ложенных ступенями, в виде террас. И здесь, следовательно, в пла­нировке древнего города, отразились свои, самобытные традиции племен Дальнего Востока, черты их самобытного культурного творче­ства.

Древний город на Краснояровской сопке стал, однако, жертвой вра­жеского нападения. Удар был так стремителен, что защитники его не успели даже использовать запасы каменных ядер, которые так и лежат до сих пор целыми грудами на его стенах.

Из китайских летописей известно, что цзиньское государство стало жертвой монгольских завоевателей. Монголы Чингис-хана взяли штур­мом цзиньские города, уничтожили их население и опустошили всю страну с такой жестокостью, что она с тех пор более уже никогда не могла оправиться.

Та грозная сила, которая с необыкновенной быстротой сокрушила могущественную империю чжурчженей, а затем устремилась на завоева­ние других стран, поднялась рядом с Амуром, в степях по Онону и Керулену.

К наиболее раннему моменту монгольской истории на нашей террито­рии могут быть отнесены некоторые погребения в долине Селенги у дер. Зарубино. Они дают представление о жизни бедных кочевников-скотово- дов и охотников, вооруженных луком и стрелами с железными наконеч­никами. Замечательна находка в этих могилах такого характерного му­зыкального инструмента степняков, как монгольский варган хур. Жен­щин провожали на «тот свет» с ножницами для стрижки овец. В аналогич­ных могилах на Лене, в устье Манзурки, при женщинах оказалась кругло­донная глиняная посуда древних монголов, о которой говорят письмен­ные источники XIII в. На ленских скалах уцелели резные изображения повозок, украшенных кистями, коврами и флагами. На рисунках эти по­возки везут быки. Точно так же описываются в «Сокровенном сказании» повозки древних монголов XII—XIII вв.

Время расцвета монгольской империи отражено в Сибири такими архео­логическими находками, как известный «Нюкский клад» вблизи Кабанска на Селенге, где была найдена серебряная пайдза, богатые погребения на Часовенной горе у Красноярска и ряд погребений в Тунке, где найдены остатки луков сложного типа, серебряные кубки, остатки роскошных ко­жаных одежд, шитых золотом, украшения из золота и жемчуга, изделия, крытые китайским лаком, и бронзовые зеркала с узором из виноградных гроздьев и голубей. Все это — могилы монгольских нойонов, а вместе с тем прямые следы грабительских походов на культурные земледельче­ские народы того времени монгольских армий.

Как показал Л. П. Потапов, варварское господство завоевателей монголов отразилось и в археологических памятниках, относящихся ко времени монгольского господства на Алтае, но в совершенно другом плане. Алтайские памятники XIII—XIV вв. настолько бедны, что дают право сделать вывод о крайнем обнищании оставившего их населения, которое беспощадно эксплуатировали монгольские феодалы.

То самое наблюдается, повидимому, и на Селенге, в ее среднем те­чении и низовьях. Вопиющая бедность находок в могилах массового типа, которые могут быть отнесены ко времени монгольской империи, настолько очевидна, что позднейшие грабители даже и не пытались их разрывать. И это в Забайкалье, где, независимо от размеров, нет ни одной сколько- нибудь выделяющейся на поверхности почвы могилы более раннего вре­мени, которая не была бы затронута хищниками-гробокопателями.

События, связанные с возникновеннем монгольской империи, имели и другие не менее важные и глубокие последствия. В результате возвыше­ния монголов, завоевательной и организационно-политической деятель­ности их императоров, происходят новые важные перемены во взаимоот­ношениях различных племен и народов Сибири.

Монголия отныне становится почти сплошь монгольской. Тюрки, за немногими исключениями, окончательно концентрируются с тех пор к западу от Саянских гор. Лесостепи Прибайкалья и до времен Чингиса в значительной части заселенные монголоязычными племенами: баргу- бурятами, хори, булагатами и ихиритами, смешавшимися с остатками древнего тюркского населения, становятся в XII—XVI вв. родиной бу­рятского народа.

В остальном же этнографическая карта Сибири со времен Чингис­хана и до прихода русских в основном устойчиво сохраняет тот свой об­щий характер, который определился к концу I тысячелетия н. з.