Этнографический блог о народах и странах мира их истории и культуре

Самые интересные заметки

РЕКЛАМА



Восточная Сибирь и Забайкалье в І тысячелетии до н.э.
Этнография - Народы Сибири

ВОСТОЧНАЯ СИБИРЬ В I ТЫСЯЧЕЛЕТИИ ДО н. э.

В начале I тысячелетия до н. э. лесные пространства от Енисея до Бай­кала заселяли многочисленные племена, как и их предки, занимавшиеся охотой и рыбной ловлей.

Поселения этих охотников и рыболовов восточносибирской тайги лучше всего изучены в низовьях Ангары, ниже Братска и около Иркутска, на островах, расположенных в том месте, где Ангара вытекает из Байкала.

Каменные орудия труда и предметы вооружения теперь и здесь цели­ком или почти целиком вытесняются металлическими изделиями из меди и бронзы. На стоянках и среди случайных находок обычными становятся литые бронзовые тесла и топоры-кельты, такие же ножи и кинжалы, шилья, зеркала и другие металлические предметы. Некоторая часть этих изделий поступала от литейщиков соседних степных племен. Из степей доставлялись, например, такие характерные предметы домашнего обихода, как медные котлы скифского типа на высоком коническом поддоне, при­способленные для изготовления мясной пищи в степных условиях, где топливом служит сухой помет, трава и кустарник. В тайге, изобилующей превосходным топливом, такой тип котла, рассчитанный на экономию топлива, был излишним, но, получив эти изделия, лесные племена в таком виде, разумеется, и использовали их. Многие изделия выделывали хотя и по образцам, характерным для степной культуры бронзового века, но на месте, на Ангаре и Лене. Обнаруживаются, наконец, и такие черты, которые свидетельствуют о коренных местных традициях. Так, рядом с ножами степных форм, близких к минусинским и забайкальским, на острове у Иркутска найдены такие пластинчатые ножи своеобразного типа, которые имеют свои прототипы в ножах глазковского времени.

Такой же отпечаток своеобразия лежит и на всей материальной куль­туре лесных племен Восточной Сибири, в первую очередь на их керамике. В отличие от своих степных соседей, они выделывали не плоскодонные, а круглодонные глиняные сосуды, форма которых продолжала форму сосудов, употреблявшихся их неолитическими предшественниками и людьми раннего бронзового века Прибайкалья — глазковцами. Новым, однако, был орнамент, украшавший эти старомодные сосуды. Их сверху донизу покрывали горизонтальными поясками выпуклые полоски из налепленных валиков, часто имевшие вид соединенных вместе арочек.

 

Костяные наконечники стрел, металлические изделия и сосуд из таежной полосы Восточной Сибири. Бронзовый век

 

У племен Восточной Сибири продолжало без больших изменений существовать и древнее лесное искусство. В наскальных изображениях Ангары и Лены по-прежнему нет ничего похожего на пышный орнамен­тально-декоративный звериный стиль степных кочевников, как нет в них и того разнообразия звериных сюжетов, которое так характерно для этого степного искусства. Жители тайги изображали на своих скалах преиму­щественно все тех же лосей, по-прежнему тщательно обрисовывая формы их тела. Наскальные рисунки, как и раньше, выполнялись преимущественно

красной охрой; иногда же их выбивали на гладких плоскостях скал древ­ним способом точечной ретуши.

Продолжали устойчиво существовать и старые верования, после­довательно развивался древний шаманизм лесных охотников. Ярким- памятником этих верований является большой фриз на шишкин (ких скалах в верховьях р. Лены, где темномалиновой краской изображен целый ряд лодок, плывущих, должно быть, одна за дру­гой в мир мертвых по священной родовой реке. В лодках сидят люди или антропоморфные духи, возведшие вверх руки. Внизу стоит лань, повернувшая голову назад, на бедре у нее виден круг из концентрически вписанных друг в друга окружностей или спирали, как это часто бывает на изображениях животных бронзового века в степях. Около лани видна группа людей или духов с рогами на голове и странными хвостами. Эти антропоморфные изображения, как ни странно, поразительно похожи на такие же фигуры с наскальных изображений Скандинавии, датируемых бронзовым веком, и со скандинавских же бронзовых бритв этого времени. Не исключено, таким образом, что в бронзовом веке существовали ка­кие-то культурные связи между племенами северной Азии, с одной стороны, и северной Европы — с другой.

Не менее интересна на тех же скалах в Шишкино большая изолирован­ная фигура мифического чудовища, пытающегося проглотить какой-то круглый предмет. Очень вероятно, что этот рисунок изображает хорошо известное в мифах Центральной Азии чудовище — монгуса, пытающегося проглотить луну или само солнце.

Замечательной чертой жизни этих лесных племен Восточной Сибири были их культурные связи с далеким Китаем, следы которых отчетливо вид­ны в самом массовом археологическом материале — керамике. Рядом с об­ломками круглодонных сосудов местного типа на ангарских островах встре­чены фрагменты сосудов совершенно иного вида — с небольшим поддоном в виде кольца, покрытые необычным лепным орнаментом и текстильными оттисками на внешней стороне. Совершенно одинаковые сосуды издавна, в том числе в эпоху бронзы, употреблялись древними китайцами, у которых они носили название «доу». Прямую связь с древнекитайскими бронзовыми кельтами иньской династии обнаруживают и характерные для Восточной Сибири бронзовые кельты таежного типа. Кельты эти отличаются своими удлиненными пропорциями, прямоугольной формой и специфическим орнаментом из выпуклых линейных полосок, образующих вписанные друг в друга треугольники и кружочки с точкой внутри. Сравнивая этот орнамент с орнаментом китайских кельтов иньского времени нетрудно увидеть, что прибайкальские литейщики бронзового века почти целиком использовали поразившую их воображение китайскую орнаментальную схему. Они только лишь упростили ее и придали ей несравненно более схематический характер. Откуда и как проникли в глухую тайгу Восточ­ной Сибири эти неожиданные черты культуры далекого Китая, станет ясно, если мы ознакомимся с жизнью и культурой населения соседних Забайкальских степей в бронзовом веке.

Но прежде чем перейти к Забайкалью, следует сказать несколько слов и о тех племенах, которые обитали тогда еще дальше на севере и на востоке Сибири, в современной Якутии.

С течением времени, к середине I тысячелетия до и. э., потомки пер­вых металлургов Якутии пошли еще дальше. Они овладели искусством изготовления превосходных бронзовых топоров-кельтов, кинжалов, ме­чей и наконечников копий. Их изделия поражают нередко при этом сво­ими необычно крупными размерами, а по тщательности отделки они не уступают изделиям степных мастеров.

У таежных воинов и охотников бронзового века существовало, следо­вательно, превосходное бронзовое вооружение. Подобно героям Илиады, они сражались медпоострыми мечами и копьями.

Одновременно продолжали расти и крепнуть связи племен Якутии с другими странами. Найденный на Вилюе бронзовый меч чрезвычайно похож на мечи и кинжалы карасукского типа; бронзовый котел, обнару­женный в верховьях р. Мархи, повторяет по форме степные котлы так называемого скифского типа. В бассейне Вилюя найден был и бронзовый сосуд, по форме и орнаменту аналогичный сосудам бронзового века, изго­товленным китайскими мастерами чжоуского времени.

При всем том лесные племена бронзового века устойчиво сохраняли во всем остальном древний уклад быта, свои исконные культурные тра­диции. Как и раньше, их глиняные сосуды имели, например, не плоское, а круглое дно. Они по-прежнему рисовали на своих священных родовых скалах изображения оленей и лосей, фигуры духов и шаманов в рогатых головных уборах Их орнаментика по-прежнему оставалась прямолинейно­геометрической, основанной на ритмическом чередовании горизонтальных и вертикальных, длинных и коротких линий. В ней не было ничего похо­жего на пышный орнаментально-декоративный стиль и прихотливые узоры степных скотоводов того же времени. Это был свой, особенный и по-своему яркий культурный мир, простиравшийся на тысячи километров тайги, лесотундры и тундры вдоль одной из величайших рек Азии — Лены и по ее притокам.

Так же как и у прибайкальских соседей и степных племен, у племен бронзового века Якутии и Прибайкалья со временем происходит, должно быть, переход от материнского рода к отцовскому. Об этом косвенно свидетельствует преобладание в наскальных изображениях антропоморф­ных образов над зооморфными, а также появление своего рода металли­ческих штандартов с изображениями бородатых человеческих лиц — вероятно, мужских предков — покровителей и защитников рода.

ЗАБАЙКАЛЬЕ В I ТЫСЯЧЕЛЕТИИ ДО н. э.

В конце II и в 1 тысячелетиях до н. э. в степях Забайкалья и далее на восток, вплоть до Гоби и Ордоса, обитали многочисленные племена, которые вели одинаковый образ жизни и имели поразительно сходную культуру.

Племена эти, в отличие от своих северных таелшых соседей, были типичными скотоводами. Они с успехом разводили уже все основные виды домашних животных: лошадей, крупный и мелкий рогатый скот. Они явились поэтому, по сравнению с обитателями тайги и тундры, носи­телями новой, передовой культуры, основанной на несравненно более пере­довом хозяйстве и принципиально новом жизненном укладе.

Относительно раннее возникновение и быстрое развитие скотоводства в Забайкалье и соседней с ним Монголии зависело от благоприятных природных условий этих областей внутренней Азии с их обильными и безграничными по протяжению пастбищами. Эти природные условия открывали широкие возможности для роста стад в условиях экстенсивного скотоводческого хозяйства пастушеского типа.

Скотоводы Забайкалья могли круглый год пасти свои стада на под­ножном корму, не затрачивая никаких усилий для заготовки сена на зиму, так как здесь широко распространены открытые пространства и холмистые возвышенности, с которых сильные степные ветры сдувают снег, обнажая сухую растительность.

В наиболее суровое время зимы степные скотоводы могли останавли­ваться на зимовки вблизи рек, в укромных долинах, под защитой сосед­них возвышенностей, где и располагаются обычно могильники бронзового века, а также обнаруживаются следы временных остановок скотоводче­ских общин. Следы эти всегда очень немногочисленны и скудны, но от этого еще более характерны; они состоят обычно из обломков одного или двух разбитых глиняных сосудов, а также немногих медных или бронзо­вых вещей, случайно потерянных или забытых на месте покинутого стой­бища. Не имеется на этих стоянках и каких-либо остатков жилищ, напри­мер в виде землянок. У древних жителей Забайкалья в это время, надо полагать, основным видом жилища была уже переносная войлочная юрта — традиционное жилище степных кочевников на протяжении тыся­челетий. Забайкальские скотоводы в I тысячелетии с успехом разводили уже все основные виды домашних животных, в первую очередь лошадей, а также мелкий и крупный рогатый скот.

Так же как и позднейшие пастушеские обитатели Забайкалья и Мон­голии, они ездили верхом на лошадях, употребляя для управления ими узду с бронзовыми удилами, о чем свидетельствуют находки таких удил в могилах бронзового века.

Богатые оловом, медью и другими цветными металлами недра Забай­кальских гор явились основным условием, которое вызвало столь раннее и значительное по тем временам развитие местной металлургии.

Население Забайкальских степей уже в конце II тысячелетия до и. э. и особенно в первых веках последующего тысячелетия в совершенстве овладело техникой литейного дела. Местные мастера отливали в каменных литейных формах превосходные медные и бронзовые вещи, часто укра­шенные своеобразным и изящным орнаментом, а также реалистически выполненными изображениями животных.

Найденные в могилах украшения из полудрагоценных камней, рако­вин каури, доставленных из Индийского океана, белые цилиндрические бусы из пирофиллита указывают на дальнейшее расширение масштабов культурных связей. Эти культурные связи, разумеется, не могли не ока­зывать прогрессивного воздействия на жизнь забайкальских племен; они содействовали ускорению их хозяй­ственного и культурного развития.

В развитии металлургии, литей­ного дела, как и всей вообще культу­ры степных племен Забайкалья и Монголии, большое значение имело взаимодействие с соседними странами, в первую очередь с Китаем, сначала иньского, а затем чжоуского и циньского времен. О взаимных связях Китая и соседних с ним степных племен выразительно свидетельствуют найденные при раскопках в Аньяне, на месте столицы иньского государства, ножи и кинжалы, ру­кояти которых украшены такими же, как у забайкальских ножей и кинжалов так называемого карасукского типа, головками степных животных. Форма этих кинжалов и но­жей тоже совпадает, иногда вплоть до мелких деталей. Не исключено, следовательно, что аньянские литейщики отливали свои изделия по об­разцам степных мастеров.

С другой стороны, прямое влияние высокой земледельческой куль­туры древнего Китая обнаруживается в замечательных глиняных сосудах-триподах, найденных как на поселениях, так и в могилах I тысячелетия до н. э. в степном Забайкалье от Агинских степей на востоке и до г. Улан-Удэ на западе. Сосуды эти имеют объемистый резервуар, перехо­дящий в три широкие, полые внутри ножки, похожие на коровье вымя. В Китае сосуды подобной оригинальной формы типа ли, появляются уже в неолите и существуют затем на всем протяжении бронзового века. Они настолько специфичны и характерны для Китая, что их с полным основа­нием называют символом древнекитайской земледельческой цивилизации. Поэтому наличие сосудов типа ли в Забайкальских степях с особой силой раскрывает неожиданную глубину и подлинно интимный характер связей скотоводческих племен Забайкалья с архаическим Китаем, древнейшим очагом передовой культуры восточной Азии.

Если сосуды типа триподов отражают традиционные культурные связи Забайкалья с Китаем, то другие факты не менее определенно свидетельствуют о дальнейшем укреплении таких связей и с Западом, начиная с Минусинской котловины, Алтая, Средней Азии и кончая далекими скифскими племенами Причерноморья. Таковы предметы во­оружения: бронзовые кинжалы и ножи, украшения, в первую очередь бронзовые зеркала, части конской сбруи и многое другое, выделывав­шееся по одинаковым исходным образцам. О связях с западными пле­менами и о вызревании сходного в основе образа жизни, одинаковой в принципе культуры можно судить и по памятникам искусства, в том числе по изображениям оленей на писаницах и оленных камнях Забай­калья и северной Монголии.

Оленные камни, распространенные в степных районах Монголии. Забайкалье и Танну-Туве, представляют собой замечательные по тща­тельной художественной отделке и стилистическому своеобразию имеющихся на них изображений монументальные памятники бронзового века.

Как показывает их название, на оленьих камнях изображались ха­рактерным образом стилизованные фигуры оленей с длинными ветвистыми рогами, в виде завитков закинутыми за спину.

Эти причудливо стилизованные изображения оленей, при некотором своеобразии их деталей, в общем, обнаруживают ближайшее родство с изображениями оленей, характерными для архаического скифского искусства.

Оленные камни дополняются наскальными изображениями с такими же ветвисторогими фигурами оленей, как на стелах, и различными слу­чайными находками, в том числе навершиями, близкими к древнейшим скифским по общей трактовке в виде стилизованных фигурок оленей, куланов, птиц, хищников, а в одном случае даже ежа.

Отсюда вовсе не следует, конечно, что в культуре степных племен да­лекого Востока не было своеобразных черт и никакой самобытности. Резко своеобразный характер у них имели, в частности, погребальные обычаи, нередко являющиеся, как известно, важным этническим признаком.

В то время как большинство степных племен хоронило умерших под курганными насыпями из земли или камней, племена Забайкалья строили характерные плиточные могилы в виде прямоугольных ящиков или оградок из огромных, нередко, плит, поставленных на ребро. Такие плиточные могилы, иногда группирующиеся в целые могильные поля и издали виднеющиеся на фоне степных просторов, составляют такой же характерный элемент ландшафта Забайкалья, как кусты дырисуна и при­чудливые гранитные скалы этой живописной страны.

В центре верований забайкальских племен находился, по-видимому, самый популярный в их искусстве зооморфный образ доброго благоде­тельного божества солнца в облике златорогого оленя или сияющего на небе лучистого диска, символизируемого кругом или металлическим зеркалом.

На отвесных скалах и сводах пещер Забайкалья рассеяны также сотни древних рисунков, выполненных красной охрой и по стилю датируемых эпохой бронзы. Писаницы эти рассказывают о культе священной птицы — орла или сокола, о каких-то коллективных магических обрядах, имев­ших целью обеспечить плодовитость скота, рост родовых общин и благо­получие их членов. Чаще всего на писаницах встречается один и тот же сюжет, одно и то же изображение магической ограды, охраняемой лунно­крылой священной птицей и взявшимися за руки антропоморфными духами-защитниками рода.

Любопытно, что образ этой священной птицы не исчез бесследно, а сохранился до XIX—XX вв. в старинной орнаментике на шерстяных чулках ольхонских бурят. Ольхонские буряты называли эту птицу йдхд-шубуи, т. е. орел. Как известно, орел занимал исключительно важ­ное место в шаманской мифологии и культе бурят, а на Ольхоне он счи­тался покровителем и владыкой этого острова.

Внутри «ограды» и по соседству с ней на писаницах бывает рассеяно множество овальных или круглых пятен, как бы отпечатков пальцев. Каждое такое пятно могло символизировать конкретного члена родовой общины или его душу, находящуюся под защитой благодетельных родо­вых духов. Там же видны изображения животных, обычно лошадей, изображенных в характерной стилизованной позе, как бы готовящихся к прыжку. Такие пнсаницы имеются на берегах Толы около Улан-Батора, на всем протяжении долины Селенги с впадающими в нее реками, в Агин­ских степях и на р. Ингоде около Читы.

Нет никакого сомнения, что племена бронзового века Забайкалья продол­жали устойчиво сохранять древний общинный строй.

Показательны в этом отно­шении погребальные па­мятники бронзового века Забайкалья, если взять их в сравнении со скифскими могилами южной России.

На юге России издавна воздвигались огромные курганы племенной знати, могилы скифских «царей», где по определенному пыш­ному ритуалу погребались знатные покойники вместе с сопровождавшими их женами и слугами, с десят­ками, а то и сочнями ло­шадей, с драгоценной зо­лотой и серебряной ут­варью. Рядом же с этими курганами по степям рас­сеяны бесчисленные рядо­вые могилы простых ски­фов, составляющие своей простотой и бедностью об­становки резкий контраст с захоронениями аристо­кратов.

В степях Забайкалья бронзового века нет ни­чего похожего на гран- Изображения на оленьем камне с р. Иволги, диозные и пышные погребения скифских «базилевсов». Все плиточные могилы в своем устройстве строго выдержаны по одному и тому же плану, причем само по себе их расположение указы­вает на прочность общинно-родовых связей. Они располагаются правиль­ными рядами, вытянутыми с юга на север, ориентированы строго в одну и ту же сторону — с востока на запад. Такое расположение плиточных могил сразу вызывает в памяти знакомую всем планировку общинно-родо­вых кладбищ ирокезов, живших в условиях материнского рода.

Даже и в тех случаях, когда некоторые из них выделяются более круп­ными размерами, такие плиточные могилы служили не одному человеку, а были коллективными могилами нескольких погребенных в них людей. Было бы, однако, неправильно полагать, что люди бронзового века в За­байкалье жили, так же как и их предшественники, люди каменного века, в условиях первобытного равенства и коллективизма.

Хотя они и были еще далеки от того уровня, которого достигли близ­кие им по культуре кочевые племена азиатских кочевников саков и, тем более, европейских скифов, население бронзового века за Байкалом ушло не менее далеко и от тех условий, в которых жили их предки, еще не знав­шие скотоводства и металлургии.

Появление домашних животных, образование стад конного и рогатого скота и связанный с этим рост излишних продуктов, превышавших потреб­ности самих скотоводов, должны были содействовать развитию обмена и повышению его роли. Золотые изделия, изредка находимые даже и в раз­грабленных позднее плиточных могилах и случайно уцелевшие от гра­бителей, украшения из малахита, бирюзы, сердолика и других ценных камней-самоцветов, раковины каури, признаки связи с древним Китаем и Скифией свидетельствуют о каких-то зачатках роскоши и росте богат­ства у отдельных семейств.

В результате неизбежно должен был осуществиться переход от древ­него материнского рода к отцовскому, должна была возникнуть патриар­хально-семейная община и образоваться определенная аристократическая прослойка из глав богатых скотоводческих семейств.

В связи с этим и сами по себе плиточные могилы предстают в совер­шенно определенном свете, как свидетели крупных перемен, происшед­ших в общественной жизни забайкальских скотоводов. Монументальные, нередко, размеры этих погребальных сооружений, а вместе с тем их отно­сительная немногочисленность показывают, что это были скорее всего усыпальницы глав богатых и влиятельных семейств.

Еще ярче свидетельствуют об этом монументальные изваяния — оленьи камни с сильно стилизованными изображениями оленей. Большой труд, который требовался для того, чтобы выломать из гранитной скалы подходя­щие глыбы камня, отесать их бронзовыми орудиями и придать им форму столба или саблевидной стелы, наконец, терпеливо покрыть всю их поверх­ность искусно высеченными рельефными изображениями, ясно показывает, каким весом и влиянием в обществе пользовались те люди, в память и честь которых над их гробницами были поставлены эти величественные памят­ники, без изменений простоявшие под солнцем Монголии и Забайкалья два с половиной тысячелетия.

О том же говорят как дорогие вещи, сопровождавшие умерших, захо­роненных в плиточных могилах, так и рисунки на оленьих камнях.

Наряду с символическими изображениями солнца и фигурами мифических солнечных оленей на оленьих камнях бывают очень точно и детально изображены такие реальные бытовые вещи, как пояс, лук, боевой кинжал, аналогичный скифскому акинаку, иногда тут же виден боевой топор-секира, даже диск, изображающий бронзовое зеркало. Все это было, несомненно, личным снаряжением древнего воина, вероятно, в точности повторявшим то, что на самом деле принадлежало ему при жизни. По понятиям того времени, воины эти являлись и на «тот свет» вооруженными с головы до ног, как подобает степному витязю, всегда готовому не только к отпору чужеплеменников, но и к набегу на соседей, к захвату чужого имущества, в первую очередь табунов скота, жен и детей своих врагов.

Эти воины, над величественными гробницами которых стояли мону­ментальные памятники — стелы, покрытые священными изображениями солнечных оленей и личного орудия, несомненно, были не простыми общинниками, а вождями-аристократами, главами отдельных семей, выделявшимися из всех остальных своим богатством и занимавшими первенствующее положение внутри патриархально-родовых общин своего времени.

Вряд ли может быть сомнение в том, что патриархально-родовое об­щество степных скотоводов бронзового века в Забайкалье далеко ушло вперед от обычаев и норм эпохи первобытного равенства, собственность приняла частный, индивидуалистический характер, и сознание людей проникалось чувством частной собственности. Оставалось сделать еще один шаг вперед, чтобы внутри общества появились противоположные друг другу классы, чтобы вследствие непримиримости классовых противо­речий возникла организация классового господства — государство. Именно так и шел исторический процесс во всех передовых странах Европы и Азии, хотя он и протекал у различных народов в разных формах и в раз­ное время.

Так должно было случиться и на территории Бурят-Монголии, где в степ­ных ее районах этот процесс был подготовлен всем ходом предшествую­щей истории. Это новое время наступило за Байкалом, в степных областях Бурят-Монголии, тогда, когда широко стало распространяться железо, во втором веке до и. э. когда на арену мировой истории выступили пле­мена хуннов, как их называли китайцы, или гунны, как их позднее стали именовать европейские народы.

С хуннами, создавшими первое в степях Центральной Азии государ­ственное образование степных племен, история и вступает, наконец, в эпоху классового общества и государства.

Широко известные в науке памятники хуннской культуры, обнаружен­ные в горах Ноин-Ула, в могильнике Ильмовой пади у Кяхты, китайские летописи и материалы поселений за Байкалом рисуют хуннов как спото­во дов-кочевников, которые, впрочем, понемногу сеяли и хлеб (просо). В обществе хуннов над рядовыми членами родов возвышалась родопле­менная знать; сильно развито было рабство, источником которого явля­лись войны с соседями хуннов, в том числе с китайцами. Рабы, вероятно, обрабатывали землю и выполняли другие тяжелые работы.

Ядро государства хуннов составлял военный союз 24 племен, разде­ленных на два крыла, восточное и западное. Главой хуннского государства был шаныой. Объединенные в рамках своего государства, скрепленного родоплеменными традициями и связями, выступая как вооруженный народ, как племенной союз, хунньт представляли грозную военно-поли­тическую силу. На протяжении короткого времени хунны подчинили себе множество племен и достигли господства над колоссальной территорией от Байкала до Тибета и от Восточного Туркестана на западе до Амура на северо-востоке.

Вещественным памятником хуннской экспансии на Севере осталось замечательное городище вблизи г. Улан-Удэ на р. Иволге. Как оказа­лось, городище по своей площади занимает сейчас 72 380 м2. Первона­чально же это поселение было еще больше, так как часть его уничтожена р. Селенгой, подмывавшей здесь свой левый берег. Оно было окружено четырьмя валами высотой до 1.5 м и четырьмя рвами. Внутри укрепления размещались десятки малых жилищ и два больших. Малые дома имели углубленное в землю прямоугольное основание и обогревались очагом, дым и горячий воздух из которого шел по специальным дымоходам вдоль стен, под нарами. Такой же в принципе была отопительная система, кото­рая вскрыта при раскопках замечательного дворца на Абакане в Мину­синской котловине, принадлежавшего, как уже говорилось выше, по-видимому, пленному китайскому полководцу Ли Лину.

Внутри и снаружи жилищ встречены ямы для хранения запасов пищи. Пищу готовили обычно рядом с домом в небольших очагах, около которых встречается много фрагментов сосудов с закопченной огнем оча­гов поверхностью. Внутри жилищ найдена разнообразная домашняя утварь, в том числе сосуды с отверстиями на дне для приготовления сыра, а также следы металлургического производства (шлаки). Среди сосудов вы­деляются бронзовые сосуды, впервые найденные в хуннских памятниках. Большие дома, очевидно, были постройками общественного назначения или жилищами хуннских вождей, возглавлявших это поселение. Жилище имело вид прямоугольника размером 8x9 м, окруженного глинобитными сте­нами толщиной более метра, с деревянными столбами по углам и в средине стен, как в современных постройках Монголии. Дом вождя имел такой же очаг, как и малые постройки, отличающийся от очагов малых домов только большими размерами. Как и в малых домах, вдоль стен большого дома шли каналы, служившие дымоходами. Внутри дома оказались целые глиня­ные сосуды для производства сыра, хранения запасов и варки пищи, ли­тая бронзовая чаша, наконечники стрел, костяные накладки на концы лука.

Находки на Иволгинском хуннском городище замечательны не только тем, что это вообще первое, подвергнутое систематическим археологиче­ским исследованиям хуннское поселение, но и тем, что оно дает первокласс­ный материал для характеристики образа жизни и культуры хуннов, а также для выяснения их взаимоотношений с северными племенами. Как видно из раскопок на Иволге, кочевники хунны имели также и укреп­ленные поселения. Кроме мяса, молока и сыра, они питались земледель­ческими продуктами, о чем свидетельствуют найденные здесь зерна проса. Этим подтверждаются сведения китайских летописей, сообщаю­щих, что хунны сеяли просо, обрабатывая землю, однако, не сами, а руками пленных китайцев.

Поселение на нижней Иволге, оказавшееся на таком большом рас­стоянии от основной области распространения хуннских памятников, найденных в районе Кяхты, по Джиде и в верхнем течение Селенги, а вместе с тем являющееся самым северным, известным сейчас собственно хуннским памятником, интересно еще и тем, что его окружает необычно мощная система оборонительных рвов и валов. Жившие в своем городке на берегу Селенги хунны отгородились от окружающего мира четырьмя мощными валами и четырьмя рвами. Ширина этого оборонительного пояса рвов и валов достигает 26 м. Все это дает право сделать вывод, что городок на Иволге был самым северным укрепленным форпостом хуннов в Забайкалье.

Как известно, временем наибольшей территориальной экспансии хун­нов были годы правления их знаменитого шаньюя Модэ. Модэ захватил власть над гуннами в 209 г. до н. э. и настойчиво проводил агрессивную политику по отношению к соседним странам. Китайские источники отме­чают завоевательные походы Модэ не только на юг, в Китай, но и на север. В это время, должно быть, и возникает хуннское укрепление на самой отдаленной северной окраине их владений.

Столь резко выраженная забота жителей Иволгинского городища об укреплении своих жилищ от нападения врагов ясно показывает, что захватчикам-хуннам жилось в низовьях Селенги далеко не спокойно.

Коренное население северных районов Забайкалья, несомненно, на­ходившееся в условиях первобытно-общинного строя, должно было не­навидеть представителей классового общества — воинов и чиновников хуннских шаньюев, как захватчиков, насильников и поработителей. От этой ненависти, очевидно, и отгородились гунны, засевшие в своем укреп­ленном городке вблизи устья Иволги.

Агрессивная политика хуннов выразилась в событиях, затронувших не только северные области Забайкалья, но и собственно Прибайкалье. В это время в долину р. Куды, правого притока Ангары, а может быть, и еще далее на запад, вплоть до устья р. Унги, в район нынешнего Балаганска, проникают новые пришельцы. Эти люди, оказавшиеся в глубине таежного Прибайкалья, среди местных охотничье-рыболовческих племен, были скотоводами. Они разводили лошадей и овец и имели такую же материальную культуру, такие же обычаи, как забайкальские скотовод­ческие племена раннего железного века, обитавшие в низовьях Селенги в III—II вв. до и. э. Они пользовались характерной глиняной посудой забайкальских форм, носили на своей одежде одинаковые полушаровидные бронзовые бляшки с плоской орнаментированной насечками каймой, имели луки с костяными накладками, костяные и железные наконечники, аналогичные забайкальским.

Эти люди хоронили умерших в тщательно устроенных прямоуголь­ных могилах из вертикальных плит красного песчаника. Так же как в сте­пях Монголии и нашего Забайкалья, их могильники имели вид цепочек, расположенных с юга на север, при такой же, как за Байкалом, ориенти­ровке покойников и могил головой с запада на восток.

Подобно забайкальским, эти плиточные могилы устраивались на ров­ной поверхности возвышенностей и у подножия скальных обрывов с ка­менистыми россыпями. Такие могилы оказались, например, на живопис­ной горе Манхай около с. Харганай или Усть-Орды, центра Усть-Ордын­ского национального округа Иркутской области. Манхайские погребения ясно показывают, что они оставлены новым, пришлым племенем, явив­шимся сюда из-за Байкала или с байкальского побережья. Это явно были степные скотоводы, ближайшие родичи тех, кто оставил в степях Забай­калья и Монголии плиточные могилы бронзового и раннего железного веков.

Строители плиточных манхайских могил принесли с собой на запад, в долину р. Куды, может быть, не только свой хозяйственно-бытовой уклад и не только свои древние обычаи. Не исключено, что они принесли вместе со скотоводством даже семена типично степной травы — дырисуна, придающей такой характерный отпечаток ландшафтам Забайкалья за пределами таежных лесов.

Что же вызвало переселение этой колонии забайкальских степняков раннего железного века в долину р. Куды, через горные перевалы и бо­лота Байкальского хребта, какая причина заставила их уйти из родных долин на северо-запад, в страну лесных племен?

Ответом на эти вопросы может служить тот факт, что именно в это время на территории Монголии и соседних с ней областей Забайкалья происходят крупные перемены, вызванные возвышением хуннов и раз­вертыванием их завоевательной активности, в том числе на севере, вплоть до Прибайкалья. В это тяжелое для селенгинских племен, вероятно пред­ков тюрков-уйгуров, время часть их могла покинуть родные кочевья л отойти под давлением завоевателей дальше на север. Это событие, всего вероятнее, могло произойти во время наибольшей северной экспансии хуннских орд при Модэ шаньюе, когда, по-видимому, возникло и хуннское укрепленное поселение на р. Иволге около г. Улан-Удэ, слу­жившее главным форпостом хуннов на севере.

Очевидно именно тогда, под давлением хуннов, группа древних ското­водов, которые оставили после себя в степях Забайкалья монументальные памятники в виде плиточных могил, перевалила через все стоявшие на их пути преграды и пришла в плодородную Кудинскую долину вместе со своим скотом, со своими женами и детьми.

Основа обширного государства, созданного хуннскими племенами, оказалась, однако, непрочной, и под ударами китайцев и других врагов это государство в половине I в. н. э. распадается. Хунны разделились на две части, одна из которых ушла на запад, а другая подчинилась Ки­таю и потеряла самостоятельность. Некоторые слова, сохранившиеся в китайских летописях, говорят о том, что язык хуннов был, с одной сто­роны, весьма близок к тюркскому, а с другой — к монгольскому. Инте­ресно, что само по себе название хуннов имеет связь с монгольским словом «хун» — «человек». Очень вероятно поэтому, что они были не тюрками, а монголами (тюрки называют человека своим словом кизи, киси и т. д.).