Этнографический блог о народах и странах мира их истории и культуре

Самые интересные заметки

РЕКЛАМА



Население Южной Сибири в I тысячелетии до н.э. и в I тысячелетии н.э.
Этнография - Народы Сибири

НАСЕЛЕНИЕ ЮЖНОЙ СИБИРИ В I ТЫСЯЧЕЛЕТИИ ДО и. э. И В I ТЫСЯЧЕЛЕТИИ н. э.

Было бы невозможно дать в пределах одного очерка сколько-нибудь детальную картину сложных и больших событий, происходивших на тер­ритории Сибири, особенно в степных ее областях, в I тысячелетии до н. э. и в I и II тысячелетиях н. э. Ограничимся поэтому самым сжатым общим обзором этих событий, отсылая желающих полнее ознакомиться с ними к специальной литературе.

В I тысячелетии до и. э. карасукские памятники на среднем и верхнем Енисее сменяются тагарскими (минусинская курганная культура по терминологии других авторов), относящимися к VIII—X вв. до н. э. и во многом сходными с одновременными им скифскими памятниками.

Эта культура принадлежала степным скотоводам, как полагают, повсе­местно, за исключением Минусинского района и средней Оби.

По всем своим основным чертам тагарская культура является продол­жением и развитием карасукской. Об этом свидетельствуют керамика, формы металлических изделий, искусство, погребальные сооружения, общие черты хозяйства и быта, а также общественного строя.

Тагарская культура делится на ряд хронологических звеньев. С. В. Ки­селев делит всю тагарскую эпоху на три стадии и относит начало первой из них ко времени около X в. до н. э.; начало второй к V в., начало третьей к III в., а конец — к I в. до н. о. Как полагают, в тагарское время в Мину­синском крае сильно развивалось земледелие. Строились большие и слож­ные оросительные системы; для каналов ложе иногда пробивалось даже в скалах. Поля обрабатывались мотыгами. С предположением о большом значении земледелия хорошо увязывается наличие постоянных поселков с рублеными домами. Подобный поселок тагарских земледельцев изо­бражен на известной Боярской писанице. Он состоял, судя по рисунку, выбитому на гладкой плоскости скалы, из четырех жилищ, срубленных в обло. Рядом видна войлочная юрта, похожая на древнемонгольские, с высокой узкой шейков наверху. Остатки деревянного рубленого дома тагарской эпохи оказались и вблизи Красноярска.

В области скотоводства важнейшим событием явилось окончательное освоение коня под верховую езду; об этом говорят бронзовые вначале, а затем и железные удила раннескифских форм.

В обработке металла отмечается определенная стандартизация метал­лических изделий и специализация ремесла. Встречаются клады бронзо­вых изделий, характерные для времени наибольшего расцвета культуры бронзового века и связанного с ним обмена металлом и металлическими изделиями.

О         росте обмена можно судить также по обилию привозных украшений в виде разноцветных стеклянных бус и настоящих пастовых, т. е. изго­товленных из так называемой стеклянной пасты. Бусы эти выделывались в Средиземноморье и в странах классического Востока. В Минусинских степях они, несомненно, рассматривались как большая ценность. В ре­зультате роста обмена с передовыми странами, где железо распространи­лось на второй стадии тагарской культуры, и в быту жителей Минусин­ской котловины впервые появляется железо. В третьей стадии железо как материал для изготовления орудий труда полностью побеждает бронзу.

Социальный строй населения края в тагарское время находит отраже­ние прежде всего в устойчивом сочетании мужских и женских могил, причем впервые обнаруживается резкое разделение мужских и женских могил по составу погребальных принадлежностей. С женщинами клали в могилу преимущественно принадлежность домашнего хозяйства; с муж­чинами — вооружение. Правда, изредка встречаются погребения воору­женных женщин-воительнид. Но в целом все имеющиеся факты свидетель­ствуют, что во главе семьи стоит мужчина: в семейных кладбищах, скры­тых под насыпями тагарских курганов, могилы мужчин всегда занимают главное место — в самом нонтро кургана или под его наиболее высокой северной частью.

Для второй стадии тагарской культуры, по словам С. В. Киселева, типично сочетание многочисленных рядовых курганов, в которых погре­бены были представители массы сородичей, с грандиозными курганами патриархально-родовой верхушки. Одни из таких курганов, Салбыкский, достигает высоты около 70 м при окружности до 250 м. Его окружает ограда из огромных каменных плит и столбов.

Позже, в третьей стадии, появляются курганы — коллективные усы­пальницы, в которых, однако, тоже прослеживается наличие отдельных захоронений со знаками достоинства —«навершиями», а также с погре­бальными масками. С этим хорошо согласуются факты, свидетельствующие о росте вооружения и развитии военного дела у древних тагарцев. Так, например, на 15 карасукских кинжалов в случайных находках из Ми­нусы приходится 230 тагарских изделий такого рода. Раскопками обна­ружены тагарские погребения воинов с кинжалами, клевцами, луком и стрелами.

Из всего сказанного следует, что в условиях зрелого патриархально­родового строя окончательно кристаллизовалась верхушка древних па­триархальных общин и родов, приобретавшая все большую и большую силу. В новых условиях оформляются и своеобразные черты искусства, отражающего своего рода культ грубой силы и ловкости; складывается «звериный стиль», с присущей ему монументальной силой и динамикой.

Стремление к стилизации наиболее резко выражается в декоративной деформации тела животных и его частей. Туловище зверя изгибается в виде круга («свернутый зверь»), неестественно увеличивается в длину или в ширину. Отдельные члены его, например лапы или когти, превра­щаются в кольца, голова удлиняется или загибается; шея дополняется рядом приставленных к ней голов, в том числе птичьих; со временем возникают чудовищные фантастические образы.

Складываются определенные канонические приемы, своего рода шаб­лоны, по которым изображаются те или иные животные. Такова тради­ционная поза «свернутого зверя» для хищников. Оленя изображали в од­ной и той же стереотипной позе, с характерно подогнутыми ногами и закинутыми на спину ветвистыми рогами.

Все эти новые черты вырастают на старой карасукской основе, но уже в неразрывном и живом взаимодействии с искусством классической Ски­фии как европейской, так и среднеазиатской — сакской. Последнее в срою очередь связано с Передним Востоком и Средиземноморьем. Так было поло­жено начало великому культурному синкретизму I тысячелетия до н. э., той поразительной культурной общности, которая в скифо-сарматское время охватывает весь колоссальный пояс степей и отчасти лесостепей, протя­нувшийся от Амура и Хуанхэ на востоке до Каспийского и Черного морей на западе.

Основными сюжетами этого искусства являются изображения живот­ных, чаще всего лошади или кулана, лося, горного козла, северного оленя, кабана, а также хищников — льва, барса и медведя. Важное место среди этих сюжетов принадлежит и хищной птице — орлу или коршуну, а также фантастическому «грифону». Характерной чертой звериного стиля тагарской эпохи было сочетание реализма с экспрессивной стилизацией форм животных, начало которого прослеживается еще в карасукском искусстве. Со временем намечается определенное тяготение к орнамента- лизации объекта и условности форм, к ажурности изображений, утрачи­вающих свою реалистическую полнокровность и конкретность.

Население Алтая в I тысячелетии до н. э. проходило сходный с ени­сейским, хотя и во многом своеобразный путь развития.

Древнейший этап развитой бронзовой культуры Алтая, следующий за местным, карасукским, назван М. П. Грязновым майэмирским. Затем идет серия памятников, из которых самыми выдающимися являются Пазырыкские курганы, поэтому следует остановиться на них несколько подробнее.

В 1929 г. Алтайская экспедиция Государственного Музея этногра­фии под руководством С. И. Руденко приступила к раскопкам в долине Пазырык, расположенной на высоте 1650 м над уров­нем моря, в условиях горного альпийского ландшафта. Здесь на­ходилось пять больших каменных курганов, вытянутых цепочкой с юга на север. Первым был раскопан самый большой курган, диаметром в 47 м при высоте 2.2 м, на сооружение которого ушло 1800 м3 камня. Могила находилась в центре кургана и представляла собой яму, глубиной в 4 м, на дне которой помещалось два деревянных сруба — внешний и внутренний. Стремясь сохранить могилу от разграбления, строители перекрыли ее шестиметровыми бревнами, заполнявшими внутреннее про­странство ямы до самого верха, на что потребовалось более 300 бревен. Тем не менее грабители прорубили в бревенчатом покрытии ход и про­никли внутрь сруба и в погребальную камеру. Курган был ограблен, но, несмотря на это, с избытком оправдал усилия, затраченные археоло­гами на его исследование, так как благодаря своеобразным местным усло­виям в нем сохранились такие предметы, которые бесследно разрушаются в обычной могильной обстановке. Дело в том, что погребальная камера кургана оказалась целиком заполненной льдом, и поэтому в ней сохра­нились в идеальном состоянии деревянные изделия, в том числе огромная колода, служившая гробом, а также куски войлочных ковров, покрывав­ших первоначально стены погребальной камеры. Но самое важное ока­залось за пределами погребального сруба, в соседней части могильной ямы, сюда грабители не смогли пробраться, хотя и попытались прорубить туда отверстие. Здесь лежали превосходно сохранившиеся трупы лошадей с полным снаряжением — уздами, седлами, щитами и даже два своеоб­разных фантастических убора в виде масок, закрывавших головы коней.

В настоящее время, когда закончены раскопки всех пяти Пазырыкских курганов, картина этих удивительных по своеобразию и яркости памятников вырисовалась во всей полноте, а вместе с тем стало ясным д их исключительное научное значение.

 

Изделия из западно-сибирских курганов V—II вв. до н. э. (Сибирская

коллекция Эрмитажа)

1 — свернувшийся в кольцо барс, золото; 2 — медная шейная гривна

Пазырыкские курганы оставлены древним племенем, хоронившим в них своих вождей в V—IV вв. до н. э. и двумя-тремя веками позже (С такой же расточительностью и великолепием, с какими хоронили в это время своих царей причерноморские скифы. Пазырыкские курганы отли­чаются от могил скифских царей тем, что вечная мерзлота сохранила не только изделия из рога, кости или металла, но и все, что бесследно исчезло бы в других условиях.

В ледяных камерах Пазырыка уцелели драгоценные ткани, изделия из шерсти, меха, кожи, войлока и многое другое, включая трупы не только лошадей, но и людей, погребенных в курганах; уцелел даже запас сыра, положенного в них около двух с половиной тысяч лет тому назад.

 

Золотые бляхи из западно-сибирских курганов V—II вв. до н. э. (Сибирская коллекция Эрмитажа)

1 — изображение грифа; 2 — нападение крылатого льва на лошадь

Все это позволяет представить жизнь строителей пазырыкских курга­нов с небывалой полнотой и наглядностью. Строителями курганов были скотоводческие племена, достигшие уже весьма высокого уровня в своем социально-экономическом развитии, поднявшиеся до той ступени, кото­рая была уже очень далека от эпохи первобытного равенства. В их моги­лах, несмотря на то, что там побывали грабители, найдены остатки былых сокровищ, в том числе различные предметы роскоши, доставленные из далеких стран.

Таковы, например, драгоценные шелковые ткани и бронзовое зеркало IV в. до н. э., привезенное из Китая, иранские ткани ахеменидского времени с изображениями жриц в высоких тиарах, изделия из Шкуры леопарда, семена кориандра и раковины каури с Индийского океана. Даже кони, трупы которых были положены поблизости этих владельцев, и те свидетельствуют о богатстве и знатности последних. Это — превосходные верховые кони, принадлежавшие к лучшим конским поро­дам Востока, лошади горячей крови, стройные и резвые скакуны золо­тисто-рыжей масти. Их держали не на подножном корму, а в условиях -стойлового режима, кормили отборным зерном.

Сами по себе монументальные размеры могил, их великолепие и пыш­ность свидетельствуют о той важной роли, которую играли похороненные в Пазырыкских курганах лица среди своих сородичей. Расположение курганов цепочкой указывает на то, что погребенные в Пазырыкских больших курганах находились в родственной связи. Одна могила прибав­лялась здесь к другой по мере того как умирали члены этого знатного рода. Незначительное количество больших курганов в Пазырыке, однако, дает право видеть в них могилы не целого рода, а последовательно сме­нявшихся в нем вождей, своего рода династии.

Невероятно, чтобы такая пышность могла окружать при жизни и после смерти обыкновенного главу какого-либо рода. Это были, очевидно, лица, возглавлявшие крупные племенные объединения, область влияния кото­рых должна была выходить далеко за пределы Пазырыкской долины.

Об этом свидетельствуют и все находки в курганах, отражающие широко разветвленные, огромные по масштабам связи пазырыкских. племен с окружающим миром. Связи эти нашли свое выражение уже в самом устройстве могил и погребальном ритуале.

Пазырыкские племена хоронили своих вождей по скифскому обычаю,

о          котором мы знаем не только по результатам раскопок, но и по сообще­ниям современника скифов — Геродота. Как причерноморские скифы, так и пазырыкцы одинаково сооружали для этой цели величественные могилы в виде глубоких ям с обширными камерами, находившимися внутри, над которыми и насыпали высокие курганы.

Они одинаково искусно и тщательно бальзамировали трупы умерших вождей. По данным Геродота, такой обычай был вызван не только стре­млением навечно сохранить тело покойного, как это было в древнем Египте, но и тем, что скифы возили тела умерших вождей но землям подвластных родов и племен. Так, должно быть, поступали и их алтайские современ­ники. Замечательно при этом, что набальзамированные трупы, захоро­ненные в Пазырыке, сохранили и татуировку, о которой вскользь упоми­нают древние авторы.

Вождь племени, погребенный во втором Пазырыкском кургане, по-ви­димому, погиб в бою. Его череп пробит ударами боевого чекана. Враги сняли с него скальп. Но соплеменники освободили тело своего вождя, набальзамировали его и похоронили вместе с женой или наложницей, также набальзамированной. При похоронах умерший вождь был снаб­жен длинной привязной бородой, густо окрашенной черной краской. Тело его оказалось покрытым роскошной татуировкой, произведенной Задолго до смерти способом накалывания. Над сердцем вождя изображена фигура фантастического зверя или львиного грифона с птичьей головкой на конце хвоста. На правой руке уцелела целая серия фигур: кулапа или осла с вывернутым задом, фантастического крылатого зверя, горного козла, оленя с птичьим клювом на конце морды, клыкастого хищника и, наконец, оленя с подстриженной зубцами гривой. На левой руке были изображены два оленя и горный козел. На правой ноге вождя спереди уцелели изображения рыбы, напоминающей налима, фантастического зверя-хищника с гривой в виде птичьих головок и со спирально загнутым вверх хвостом. С внутренней стороны ноги оказалась серия фигур гор­ных козлов, мчавшихся друг за другом в стремительном галопе. Конские захоронения в Пазырыке тоже, хотя и в меньших масштабах, повторяют традиционные скифские гекатомбы при царских похоронах.

С исключительной яркостью подтверждает известия Геродота такая специфическая деталь алтайских погребений, как бронзовая курильница vc коноплей внутри и шестиногий остов миниатюрного шатра, назначение которых становится понятным в свете сообщения Геродота о скифском обряде очищения.

О         глубокой связи с югом, в первую очередь со скифами Средней Азии и южной России, свидетельствуют и памятники искусства, извлечен­ные из Пазырыкских курганов. Центральное место в пазырыкском искус­стве принадлежит изображениям животных — лося, косули, северного оленя, сайга, зайца, львов, тигров, кабанов. Среди художественных изде­лий пазырыкских мастеров столь же часто встречаются выполненные в различном материале и разнообразными техническими приемами изобра­жения птиц: лебедя, гуся, петухов и, особенно, хищных птиц «грифов». Есть даже изображение пеликана. Изредка встречаются изображения рыб.

 

 

Деревянные украшения упряжи

/ — уздечная псалия с изображением головок грифов; 2 — подвеска в виде фигуры горного барана

Особо важное место в пазырыкском искусстве принадлежит изобра­жениям нереальных, мифических существ, причудливо совмещающих при­знаки различных животных. Одни из таких существ имеют тело хищника, дополненное птичьими крыльями, другие представляют собой птицу со звериными ушами и рогами, у третьих имеется туловище оленя или хищ­ника, но голова заканчивается птичьим клювом. Есть среди изображений олень с клювом орла и кошачьим хвостом. В ряде случаев хвост таких фантастических зверей кончается птичьей головой или головой змеи. Птичьими головками на подобных фигурах усажены нередко и концы ветвей оленьих рогов.

Один из наиболее часто повторяющихся фантастических образов та­кого рода — орлиный грифон, т. е. существо с телом льва или тигра, с крыльями птицы и ушастой головой хищной птицы-грифа. У львиного грифона, наоборот, изображается голова хищника кошачьей породы, льва или тигра.

Особо выделяется причудливо расцвеченный яркими красками сфинкс в виде существа, имеющего человеческий бюст и руки и львиный зад.

Лицо у него красно-коричневое, с мясистым горбатым носом и закручен­ными вверх черными усами. На голове у этого чудовища пышный олений рог, на спине возвышается эффектно оформленное крыло из длинных разноцвет­ных перьев. Перья эти красные, желтые и синие, на концах черные. Хвост сфинкса заканчивается стилизованным оленьим рогом. Как реальные животные, так и фантастические звери часто представлены в сценах ярост­ной борьбы. Таковы композиции, изображающие козлов, дерущихся друг с другом, льва, терзающего горного козла. Мы видим также, как мифи­ческий крылатый хищник с ушами, грифон, терзает лося; львиный грифон нападает на козла; орлиный грифон борется с львиным грифоном. Даже рыба и та изображена схватившей в пасть голову барана.

Для изображений животных в Пазырыкских курганах характерны и специфические признаки стиля, сближающие их с искусством древ­него Востока, в первую очередь — Ирана ахеменидского времени. Сюда относятся, прежде всего «подковки» и «полуподковки», «точки» и «запятые», условно изображающие наиболее выдающиеся мускулы, ребра и другие детали животных. Таков же оригинальный прием изображения животных с вывернутым вверх задом, так, как будто тело его скручено посредине в виде буквы S. Не менее характерно обыкновение пазырыкских мастеров полностью приспособлять форму тела изображаемых животных к форме предмета, на котором это изображение помещалось: круглой бляхи, седельной покрышки удила или рукояти нагайки. Пазырыкские мастера достигали этой цели с изумительной находчивостью и виртуозностью, без всяких колебаний изменяя пропорции тела изображаемого животного или его частей, но всегда так, что сохраняется реалистическая основа и удивительная живость рисунка.

Искусство древних племен Алтая, образцы которого уцелели в ледя­ных камерах Пазырыкских курганов, глубоко своеобразно и самобытно. При всем этом в нем обнаруживается много общего не только со звериным стилем скифских племен Причерноморья, но и с искусством высоких цивилизаций классического Востока, т. е. Передней Азии, особенно Ас­сирии и ахеменидского Ирана.

Особо выделяются найденные в 1949 г. в последнем, пятом, кургане два предмета, затмившие все остальное. Это были два ковра. Первый из них, изготовленный из войлока, поражает уже одними только размерами. Его длина 6.5, ширина 4.5 м. По всему полю ковра расположены двумя горизонтальными рядами изображения всадника и сидящей женщины, повторяющиеся в одном и том же виде. Женщина с головой, увенчанной высоким головным убором, и одетая в длинную, украшенную узором одежду типа халата, сидит на кресле с точеными фигурными ножками. В одной руке ее — цветущая ветвь. Это, несомненно, женское божество, всего вероятнее — богиня земли, о чем свидетельствует ветвь в ее руке.

Всадник, изображенный перед богиней, одет в короткую курточку; сбоку виден футляр для лука (горит). Сзади развевается короткий плащ-епанча. На непокрытой голове всадника густая курчавая шевелюра. Поражает лицо всадника. Нос его большой, горбатый, глаза черные, круглые, цвет лица смуглый; весь его облик ничем не напоминает совре­менных жителей Сибири. Это — типичный арменоид. Таким образом, на большом пазырыкском ковре из пятого кургана изображена обычная на образцах скифского искусства Причерноморья культовая сцена — всад­ник перед сидящей на троне богиней. Сцена эта, всего вероятнее, изобра­жает получение царем или вождем власти из рук богини, в данном случае, как полагает С. И. Руденко, богини земли или владычицы царского очага — Табити.

Второй ковер, размером в 4 м2, еще удивительнее. Перед нами древ­нейший в мире многоцветный тканый ковер с бархатным ворсом, ничем не уступающий по совершенству и тонкости работы лучшим туркменским и персидским коврам, хотя он, по крайней мере, на целые две тысячи лет старше всех известных в музеях ковров такого рода.

На втором пазырыкском ковре вокруг широкого центрального поля квадратной формы, заполненного геометрическим узором в виде лучистых розеток, расположены широкие орнаментальные каймы, на которых изображены фигуры фантастических орлиных грифонов, реалистически выполненные олени и, наконец, лошади с людьми. Лошади показаны в пышном переднеазиатском уборе с султаном на голове, грива их тща­тельно подстрижена, хвост завязан узлом с кистями. На груди лошадей видны бляхи-фалары. Чепраки на конях покрыты богатым узором и об­рамлены густой бахромой. Всадники или люди, ведущие лошадей под уздцы, одеты в типично скифскую одежду; на головах у них скифские башлыки, на теле короткие куртки и длинные узкие штаны.

Таким образом, устанавливается, что высокая культура древних пле­мен Алтая, существовавшая в середине I тысячелетия до н. э., возникла и развивалась в условиях тесных культурных и, очевидно, политических взаимоотношений с передовыми странами того времени. Древний Алтай предстает в свете пазырыкских раскопок не в виде отсталого и бедного захолустья того времени, а как очаг высокой и яркой культуры.

Где и когда возникла эта культура и кто ее создал? Всего вероятнее, Пазырыкские курганы оставлены соперниками хуннов Монголии — вос­точными скифами, юечжи. которых античные авторы знали под именем массагетов.

Еще в III в. до н. э., т. е. до возвышения хуннов, юечжи господствовали над кочевниками, обитавшими в степях, простиравшихся от Средней Азии до Ганьсу, и в том числе над хуннами. Хунны освободились от их власти только при Модэ шаньюе в начале II в. до н. э. В 165 г. хуннский вождь шаныой Лаошань нанес юечжам сокрушительный удар и вытес­нил их на запад. Вполне естественно полагать, что ираноязычные юечжи-массагеты могли владеть горным Алтаем, областью, издавна тесно свя­занной с миром степных племен Средней Азии и восточной Европы, не только во II в. дои. э., но и значительно раньше. Здесь могли па протяже­нии многих веков находиться кочевья одного из племен юечжи, основной массив которых занимал области современного Казахстана, и, вероятно, в какой-то мере восточного Туркестана — вплоть до Гапьсу. Этому массагетскому племени, обитавшему на крайних с северо-востока границах расселения массагетов, и принадлежали, может быть, изумительные сокро­вища Пазырыкских курганов.

На Алтае за Пазырыкскими курганами следуют более поздние памят­ники, относящиеся к III—II вв. до н. э. Судя по ним, население Алтая все еще устойчиво сохраняло свою яркую и своеобразную культуру и древние обычаи, в том числе погребальные. Для захоронения вождей по-прежнему сооружали обширные срубы, так же как и раньше, хоронили мертвых в огромных колодах — саркофагах, по-прежнему клали с ними в особых отделениях могилы трупы лошадей с полным снаряжением.

Одинаковым в основе оставалось искусство. В этом искусстве, однако, уже нет следов связей с классическим Востоком, со странами Передней Азии, но заметны связи с Китаем циньской и ханьской династий. Связи эти могли осуществляться через хуннов, которые, как уже было сказано, и нанесли юечжам в 165 г. сокрушительный удар.

В Минусинском крае, в стране хягасов, как ее называли тогда китайцы, наиболее яркие памятники, относящиеся ко времени около первых веков нашей эры, — таштыкские.

Обитатели Минусинского края в таштыкское время по-прежнему занимались скотоводством и земледелием. Интересно при этом, что рас­копками Сырского чаатаса пор. Тубе JI. Р. Кызласовым обнаружены древ­нейшие в Сибири достоверные следы оленеводства: обугленные деревянные фигурки оленей с изображенными на них недоуздками, похожими на лошадиную узду. Многочисленное оседлое дли полуоседлое население этого времени оставило после себя на Енисее грудтовые могилы и могилы типа склепов. В могилах были захоронены остатки сожженных тел, помещавшихся в специальных «гнездах», свитых из травы. Изредка встре­чались остатки искусственно мумифицированных трупов.

Замечательной особенностью таштыкских погребений являются ори­гинальные маски, иногда с портретной точностью передающие облик умершего. Эти маски хорошо выявляют черты смешения европеоидной и монголоидной рас. В захоронениях оказались антропоморфные чучела, обшитые китайским шелком, очевидно аналогичные по своему назначению ритуальным изображениям мертвых у ряда народов Сибири в XIX в., «заменявшим» умерших некоторое время после смерти (например, «фаня» у нанайцев).

В ряде могил были найдены тщательно сплетенные косы из человече­ских волос. В таштыкских могилах обнаружены также деревянные разные части церемониальных зонтов, аналогичных найденным в ноин-улинских могилах хуннских вождей. Подобные зонты служили в Китае знаком власти. Китайские императоры обыкновенно вручали их вождям различ­ных племен, подпавшим под китайское влияние. Аристократы древних хагясов, очевидно, стремились всемерно подражать китайским обычаям. Они носили церемониальные зонты, похожие на зонты китайских чинов­ников и в ряде случаев, может быть, полученные от китайского правитель­ства, шили одежды из китайских драгоценных шелков. О связях с Китаем -говорят даже стилистические признаки скульптурных изделий таштыкского времени, напоминающих скульптуру ханьского Китая. Таким обра­зом, таштыкские находки выразительно свидетельствуют о коренном, еще более решительном, чем на Алтае, изменении главного направления культурных и политических связей. Если жители Алтая и Минусинского края были ранее ё общении с западными племенами, то теперь все ярче и сильнее сказывается новое влияние — со стороны Китая, самого древ­него и могущественного государства восточной Азии.

О         том, насколько прочно входит в орбиту китайского влияния страна хагясов, свидетельствует и совершенно неожиданная находка: остатки чисто китайского по архитектурному облику и строительной технике здания неподалеку от Абакана, где оказались черепицы с традиционными надписями-благопожеланиями китайскому императору и вылитые из бронзы массивные дверные ручки в виде антропоморфных масок — головы чудо­вища таотье. Замечательной чертой этих масок является тип лица, по­служившего оригиналом для утрированной трактовки его на масках. Это не условная китайская схема головы космического чудища, а шар­жированная передача реального физического типа древних европеоидов — тагарцев с их высокими горбатыми носами и большими широко раскрытыми глазами. Абаканские маски, возможно, отлиты были местным мастером, изображавшим здесь духов своей страны так, как они представлялись местному населению, но их мог сделать также и китаец, передававший здесь необычайные и поразительные для китайского глаза черты обита­телей долины среднего Енисея.

Внутри здания уцелели остатки сложной отопительной системы с дымо­ходами, расположенными под его полом. Очень вероятно, что здесь жил плененный в 99 г. до н. э. хуннами китайский полководец Ли Лин или его потомки, правившие страной хягасов. Китайские известия о судьбе Ли Лина раскрывают конкретные условия, в которых с такой определенно­стью проявилось влияние китайской культуры па Енисее около начала нашей эры, в то время, когда в Китае правила ханьская династия. Эти известия в сочетании с археологическими фактами дают, вместе с тем, руководящую нить, позволяющую полнее и глубже понять историю Мину­синского края в I тысячелетии н. э.

В 99 г. в страну хуннов была отправлена китайская армия под началь­ством полководца Ли Гуан-ли, знаменитого своим походом в Среднюю Азию. Вместе с ним выступил против хуннов его внук Ли Лин, возглавляв­ший особый отряд пехоты в количестве 5000 человек. Хунны окружили отряд Ли Лина и взяли его в плен. Оставшись у хуннов, Ли Лин «полу­чил во владение хягас». Ли Лин умер в 74 г. до н. э. После него на Енисее правил, по-видимому, его сын, принимавший активное участие в бурных политических событиях, сопровождавших распад хуннского союза на северную и южную части при шаньюе Хуханье. Время правления Ли Лина в стране хягасов долго сохранялось в памяти местного населения. Как сообщает история танской династии, все черноглазые считались здесь потомками Ли Лина. Кыргызские каганы вели свой род от Ли Лина, что принималось во внимание китайцами при дипломатических сношениях с кыргызами.

Таким образом, влияние китайской культуры нашло доступ на Енисей при посредстве хуннов, аристократическая верхушка которых к тому времени была в тесных связях с Китаем и, несомненно, находилась под еще более сильным воздействием его высокой культуры.

Политическая и социально-экономическая история енисейских хяга­сов тоже протекали, как видно из китайских известий, под влиянием хуннов, в политической зависимости от которых находилось «владение хягас», хотя и сохранявшее известную автономию во внутренних делах, но управлявшееся наместником хуннского шаньюя. Поэтому нельзя не признать справедливым предположение С. В. Киселева, что приемы управления, сложившиеся у хуннов, и способы эксплуатации непосред­ственного производителя должны были стимулировать развитие обще­ственного строя енисейских хягасов, способствовали укреплению местной знати.

Тесные взаимоотношения с хуннами нашли свое неожиданное отра­жение и в той борьбе хягасов против хуннов, которую возглавил сын Ли Лина. Хягасы, несомненно, многому научились от хуннов в военном и организационно-политическом отношениях. Связи с хуннами, а также с Китаем, следовательно, могли во многом подготовить возникновение в дальнейшем местной государственности потомков хягасов — енисейских кыргызов I тысячелетия н. э. Как люди тагарской культуры, так и древ­ние хягасы, судя по погребальным маскам и китайским известиям, были сначала, до смешения с тюрками, типичными европеоидами.

Большая серия черепов из тагарских погребений была изучена Г. Ф. Дебецом. Черепа в целом обнаруживают европеоидные черты. Как и в погребениях предшествующей эпохи, мы встречаем здесь наряду с преобладающим долихокранным типом, восходящим к древнему афа­насьевскому типу, и брахикранный компонент, сходный с андроновским. Не исключено, что эти древние европеоиды южной Сибири находились в родстве с загадочными динлинами, о которых сообщают китайские источники.

Однако на Енисее и особенно на Алтае рано появляется примесь нового, монголоидного по физическому типу населения, сходного с совре­менным центральноазиатским. Так, уже среди погребенных в Пазырыкских курганах были люди не европеоидного, как в Причерноморье, физического типа, а типичные монголоиды. Отсюда следует, что удивительно близкая к причерноморской скифской культура южносибирских племен середины

I          тысячелетия до н. э. принадлежала каким-то другим племенам, в составе которых были представители этнических групп, кровно связанных с глу­бинной Азией, заселенной монголоидным по антропологической принадлеж­ности населением. Эти антропологические факты приобретают особое значение потому, что в Пазырыкских курганах обнаружены вещи, ука­зывающие на неожиданную по яркости и силе связь этой ископаемой куль­туры отдаленного прошлого с культурой современных скотоводческих племен Сибири и Средней Азии.

Войлочные ковры и чепраки, извлеченные из ледяных камер Пазы- рыка, оказались, например, покрытыми совершенно такими же специфи­ческими криволинейными узорами, какими украшаются аналогичные изделия киргизов, алтайцев и казахов. В свою очередь, в находках из таштыкских могил оказались разнообразные предметы, связывающие культуру таштыкского времени с культурой енисейских кыргызов I тыся­челетия н. э., например, наборные пояса из металлических бляшек.

Высокое и сказочно богатое искусство глубокой древности явилось, таким образом, материнской почвой для современного народного искус­ства степных народов Сибири и Средней Азии. Оно как бы продолжает жить здесь спустя две с половиной тысячи лет, хотя и в очень сильно измененном, переработанном виде, свидетельствуя о сложном историче­ском прошлом и богатом культурном наследстве этих племен, считавшихся прежде «внеисторическими» и «примитивными».