Этнографический блог о народах и странах мира их истории и культуре

Самые интересные заметки

РЕКЛАМА



Языки Юго-Восточной Азии
Этнография - Народы Юго-Восточной Азии

Языки Юго-Восточной Азии

Лингвистическая карта Юго-Восточной Азии очень пестра. В особенности это касается Индокитая. Почти в каждом его районе мы находим представителей разных языковых семей и групп. Рядом с языками многомиллионных наций бытуют языки, число говорящих на которых исчисляется немногими сотнями человек.

Распространение некоторых языков и их групп очень прерывисто и мозаично. Однако при более углубленном рассмотрении в языковой картине Юго-Восточной Азии обнаруживается гораздо больше черт единства и общности, чем различий. Почти все распространенные здесь языки относятся к трем большим семьям — малайско-полинезийской, мон-кхмерской и китайско-тибетской. Существуют теории, связывающие все эти три семьи в единый тихоокеанский языковый ствол. Такие взгляды высказывались еще в прошлом веке Дж. Логаном, а позднее А. Конради, К. Вульфом и другими. Действительно, есть определенные связи между этими тремя семьями. Как мы увидим ниже, иногда можно наметить даже переходные звенья от одной семьи к другой. Частично эта межсемейная общность может восходить к предполагаемой эпохе первобытной языковой непрерывности; кроме того, необходимо помнить о тысячелетиях контактов и взаимных влияний всех трех семей на рассматриваемой территории.

Из упомянутых семей лишь о мон-кхмерской можно с достаточной уверенностью сказать, что формирование ее происходило в пределах Индокитая и в соседних с ним областях материка Азии. И по сей день мон-кхмерские языки распространены лишь в Индокитае и отчасти на смежных территориях — в Ассаме, на Никобарских островах, на юго-западе Китая (в Юньнани).

Малайско-полинезийские языки представлены в Юго-Восточной Азии одной из четырех своих ветвей, а именно индонезийскими языками. В Индонезии и на Филиппинах они распространены почти исключительно, а в Индокитае лишь на юге; вне Юго-Восточной Азии ими пользуются на Тайване и на Мадагаскаре. Однако Юго-Восточная Азия вряд ли захватывалась областью их первоначального формирования, которая скорее всего была ограничена юго-восточным побережьем Китая. В Западном Ириане часть населения говорит на языках другой ветви этой же семьи — меланезийской.

Китайско-тибетские языки формировались в пределах Восточной Азии и сравнительно поздно проникли на территорию Индокитая.

Кроме того, в некоторых районах Юго-Восточной Азии часть населения говорит на индоевропейских и дравидских языках, в основном распространенных в Индостане, которые проникли в Юго-Восточную Азию еще в античную эпоху, и в наше время органически входят в языковую картину этой части эйкумены. Особенно важно отметить, что они очень сильно воздействовали на крупнейшие коренные языки Юго-Восточной Азии, существенно обогатив их лексику, повлияв на топонимику, фразеологию и даже грамматику. В этом отношении наблюдается известный параллелизм между большинством языковых групп Юго-Восточной Азии — в каждой из них есть языки народов древней культуры, испытавшие индийское (а также китайское) воздействие, и близкие к ним языки горных племен, более архаичные и такого воздействия не испытавшие. Такое соотношение наблюдается между языком индуизированных монов (талаин) и языками горных монов, языком чамов и языками горных индонезийцев, языком кхмеров и языками горных кхмеров, языками кхонтаи и горных таи, бирманцев и близких к ним чинов, у подвергшихся китайскому влиянию вьетов и не испытавших такого влияния мыонгов. То же самое можно проследить и в Индонезии.

Наконец, нужно упомянуть и папуасские языки. В основном они распространены на Новой Гвинее, прежде всего в связанном политически и исторически с Индонезией Западном Ириане. Структурно близкие к ним языки сохранились и в тех районах Индонезии, где индонезийские языки преобладают — на островах Тернате и Тидоре, на севере Хальмахеры, во внутренних районах острова Тимор. Очевидно, в глубокой древности, в эпоху неолита, эти языки были гораздо шире распространены в Индонезии и предшествовали здесь индонезийским, а возможно, и мон-кхмерским языкам на части территории Индокитая. В структурном отношении с папуасскими языками могут быть сближены языки аборигенов Андаманских островов.

Среди китайско-тибетских языков Юго-Восточной Азии можно выделить такие ветви, как тайскую (в китайской литературе называемую чжуантун- ской); тибето-бирманскую, мяо-яоскую, собственно китайскую и вьет-мыонг- скую. Однако вопрос о включении в эту семью тайских, мяо-яоских и особенно вьет-мыонгских языков дискуссионен.

Наиболее характерно для китайско-тибетских языков то, что вся их лексика, за исключением заимствованных из индоевропейских языков слов, составлена корнеслогами. Каждый корень, каждый минимальный носитель смыслового и грамматического значения представляет собой один слог. В процессе словообразования и словоизменения эти корнеслоги соединяются; при этом важно отметить, что словообразование в подавляющем большинстве случаев идет по пути образования биномов, т. е. парных сочетаний кор- неслогов. Однако обычно каждый слог при этом полностью сохраняет свое звучание и не испытывает никакой фонематической деформации.

Число возможных слогов во всех китайско-тибетских языках строго ограниченно, хотя набор фонем в них достаточно богат. Дело в том, что звуки разных групп могут занимать в слоге лишь определенное место. Большинство согласных звуков находится в начале слога, за ними следует простой или сложный гласный, а в конце слога может быть снова согласный звук, но далеко не любой. Кроме того, сочетания соседних согласных и гласных звуков возможны не любые, а лишь строго определенные.

При разборе китайско-тибетских слогов эти три позиционных класса фонем принято называть соответственно инициалью, тональю и финалью. Они наличествуют в большинстве языков данной группы, хотя в некоторых могут отсутствовать финали.

Чаще всего инициалями и финалями служат простые согласные звуки. Сочетания согласных встречаются в ограниченном числе в инициалях и практически не встречаются в финалях. При этом всем языкам данной семьи свойственна тенденция к стяжению сочетаний согласных в простые звуки: так, архаичному thlam (три) в языке каолан тайской группы соответствует sam в языках тхай, кхонтаи, лао. Однако и построенный по всем правилам слог еще не есть корнеслог — он сам по себе не имеет смысла. Обязательным элементом корнеслога является тон. Один и тот же слог при разных тонах будет представлять собой разные односложные слова.

Внутренние отношения корнеслогов в биноме подобны синтаксическим отношениям в словосочетании — это отношение определяемого и определения, глагола и дополнения, обстоятельства и глагола и т. д. Так, атрибутивная связь очевидна во вьетских биномах хе lu’a (повозка + огненная) — поезд, nha may (дом + машины) — завод. Глагольно-объективная связь присутствует в биномах со т?Л (иметь + лицо) — присутствовать, tra loi (возвращать + слова) — отвечать. Зачастую особо употребительные корнеслоги — компоненты биномов теряют свое вещественное значение и превращаются в некоторое подобие аффиксов. Однако связь таких аффиксов с исходными значущими словами остается очень четкой, и подобную аффиксацию можно назвать зачаточной, в отличие от развитой аффиксации, присущей, например, индоевропейским языкам. Примером подобного аффикса может служить вьетский формант прилагательных dang с самостоятельным значением «достойный». От глаголав khen (хвалить), kinh (уважать) он образует прилагательные dang khen (похвальный), dang kinh (почтенный).

Тибето-бирманские языки складывались на севере Восточной Азии, в контактной зоне между китайско-тибетскими и алтайскими языками. Влияние алтайских языков сказалось на их синтаксисе: сказуемое замыкает фразу, определение предшествует определяемому, а дополнение глаголу. Оно прослеживается и в их словарном составе; так, бирманское mrang (лошадь) сопоставимо с монгольским morin (тигэп) с тем же значением.

Тибето-бирманские языки Юго-Восточной Азии распадаются на четыре группы: бирманскую, куда входят бирманский язык, несколько языков нага и множество чинских языков; качинскую группу с качинским языком; группу ицзу с языками акха, уни и др.; наконец, каренскую группу, языки которой стоят несколько особняком, сближаясь по синтаксическому строю скорее с тайскими, чем с тибето-бирманскими языками.

Вопрос о членении китайской ветви сложен. Китайский язык, распространенный в Юго-Восточной Азии, распадается на несколько диалектов. При этом если диалект сафанг, бытующий на северо-западе Вьетнама, близок к юньнаньскому диалекту и таким образом входит в ту же северную диалектную группу, что и общекитайский язык путунхуа, то гораздо больше распространены южные диалекты — гуандунский (юэ), фуцзяньский (минь), хакка (кэцзя). В Таиланде, Малайе и Индонезии эти диалекты в какой-то мере проникаются лексикой языков коренного населения, испытывают их фонетическое воздействие; говоры индонезийских китайцев вряд ли могут быть полностью отождествлены с речью китайцев тех районов Китая, откуда шло переселение в Индонезию.

Сейчас, когда в Китае приняло колоссальный размах распространение общекитайской нормы — путунхуа, не только вытесняющего местные диалекты, но предварительно и видоизменяющего их, это расхождение становится особенно сильным, ибо за пределы территории Китая влияние путунхуа не распространяется в такой степени. Кроме того, в пограничных с Китаем районах Вьетнама имеется ряд народностей, не являющихся китайцами, а исторически родственных скорее народам группы ицзу (куйтяу) или народам группы яо (санзю). В основе их языков лежат китайские диалекты — южные (гуандунские) для санзю и санти, северные (гуйчжоуские) для куйтяу. В этих языках имеется и свой специфический субстрат, ицзу или яоский, и дальнейшее их развитие идет не под китайским, а под вьетским влиянием.

Если формирование тибето-бирманской и китайской ветвей шло на северной половине Восточной Азии, то формирование ветвей мяо-яоской, тайской и вьет-мыонгской происходило в центре и особенно на юге этой территории, откуда они и проникали в Индокитай. Поэтому в их истории и в типологической характеристике много общего, и их можно вместе назвать южными китайско-тибетскими языками. Наиболее заметной общей чертой в типологии этих языков, отличающей их от китайских и тибето-бирманских (кроме ка- ренских) является постпозитивность определения, часто абсолютная, иногда же (у мяо-яо) допускающая исключение, особенно для местоименных определений. Так, в упоминавшемся языке каолан тайской группы конструкция «дом моего отца» последовательно постпозитивна: «anlan hon са кои», т. е. «дом — показатель принадлежности—отец—я». На языке же мео (мяо) Вьетнама в диалекте черных мео эта последовательность нарушается, и мы имеем «cei ku9i»; в диалекте мео-ман Вьетнама, близком к мабу-мяо Китая— «cai va ра» (буквально «дом — я — отец»). Соответственно и глагольное управление обычно предложное, но в некоторых диалектах мяо и яо бывает и послеложным: в языке ман Вьетнама на диалекте ман тьен «под деревом» звучит «Ьаі dyan», где bai — предлог; в диалекте же ман лан тьен мы имеем «gyan кЧоі», где k’toi—послелог.

Общим моментом в истории формирования трех «южных» ветвей китай- ско-тибетской семьи является их отношение с аустрическими по Шмидту, т. е. мон-кхмерскими (аустроазиатскими) и малайско-полинезийскими (ауст- ронезийскими) языками. Формирование южных китайско-тибетских языков происходило скорее всего в условиях первобытной языковой непрерывности, в которых, очевидно, находились зафиксированные древнекитайскими хрониками разных эпох племена саньмяо, юэ и др. Хотя этнонимически с первымд ассоциируются народы мяо-яо, а со вторыми—тайские народы и вьеты (в этнониме «вьет» наиболее точно сохранилось древнее звучание этнонима «юэ»), следует помнить, что и толкование этнонимов древнекитайских хроник, и вообще любое деление, относящееся к эпохе языковой непрерывности, очень условно. По существу речь идет о преемственности между всей совокупностью древних племен Южного Китая и современными южными китайско-тибетскими языками в целом. Позднее, в последние века до нашей эры, особенно важную роль играли племена лоюэ, или лаквьеты (во вьетском произношении), которых мы можем рассматривать как носителей тайского и вьетского праязыков, выкристаллизовавшихся к этому времени из состояния первобытной непрерывности.

Именно эти исторические данные лучше всего согласуются с точкой зрения Масперо, теснее всего связывающего именно тайские и вьетнамские языки, тогда как Пжилусский, Одрикур и другие ученые разделяют их и сближают вьетский язык смон-кхмерскими. С мон-кхмерскими же языками неоднократно сближали языки мяо-яо.

Что же касается тайских языков, то Бенедикт сближает их с малайско- полинезийскими, причем связующим звеном ему служит группа кадаи, составленная из языков гелао (ветвь мяо-яо), хайнаньских ли, лати и лаква на севере Вьетнама (тайская ветвь). В более широких масштабах он делит все языки Юго-Восточной Азии на две семьи — сино-тибетскую, куда относятся северные китайско-тибетские языки нашей классификации, и протоаустри- ческую, куда вместе со всеми южными китайско-тибетскими языками входят и мон-кхмерские и аустронезийские (называемые им индонезийскими), причем мон-кхмерские более сближаются с вьетским, индонезийские же —с тайскими языками.

Построения, подобные схеме Бенедикта, отражая ряд реальных фактов, тем не менее не выдерживают развернутой критики. С исторической точки зрения трудно согласовать этническую близость предков вьетов и предков таи с мнением Одрикура об их языковом несходстве; нельзя игнорировать большую близость тайских языков с китайскими и каренскими, как это делает Бенедикт. Разные члены его группы кадаи слишком явно смыкаются или с таи или с мяо. Однако и те параллели, которые отмечают эти авторы, не надуманы: они реальны и очень ощутимы.

Мы видим, таким образом, очень сложное сплетение линий сходства между языками: эти линии всегда будут тянуться между языками разных семей, как бы их ни распределять по тем или иным схемам. Объяснение столь сложной картины кроется в совокупности разных явлений: во-первых, в реликтах тихоокеанского языкового ствола — восходящей к глубочайшей древности языковой непрерывности между предками всех трех семей Юго-Восточной Азии — китайско-тибетской, мон-кхмерской и малайско-полинезийской; во-вторых, в позднее возникших общих чертах языков более мелких -групп, дольше сохранявших эту непрерывность; в-третьих, в соседских влияниях; в-четвертых,— и это будет последним по счету, но не по важности,— в субстратных влияниях, оказываемых мон-кхмерскими и малайско-полинезийскими языками на ассимилирующие их южные китайско-тибетские языки, и в суперстратном влиянии китайско-тибетских языков на мон-кхмерские, если такой ассимиляции не происходит.

Типологически мон-кхмерские и малайско-полинезийские языки схожи, но отличаются от китайско-тибетских наличием развитой аффиксации. В качестве классического примера малайско-полинезийского языка можно рассмотреть современный индонезийский язык (бахаса индонесиа).

Если в китайско-тибетских языках основной деталью, кирпичом, из которого слагается здание речи, служит корнеслог, то в индонезийском языке роль его играет корневое слово. Это неизменяемая единица речи, как правило, не допускающая никакой флексии и способная выступать как отдельное самостоятельное слово. Теми же качествами обладает и корнеслог, но отличиє корневого слова в том, что чаще всего оно двусложно и не распадается в фонемном отношении на позиционные классы. Далее, если словообразование путем словосложения присуще и корнеслогам, то лишь корневое слово дает возможность словообразования путем аффиксации, причем аффиксы, отдельно взятые, корневыми словами уже не являются. Индонезийский язык знает все виды аффиксов — префиксы, суффиксы и даже инфиксы — частицы, вклинивающиеся в корневое слово. Так, префиксы те и per образуют глагол memperbesar (увеличивать) от слова besar (большой, великий). Суффикс ап образует слово kiriman (посылка) от глагола kirim (посылать). Инфикс ет образует прилагательное gemuruh (оглушительный) от слова guruh (гром).

Редупликация, т. е. повторение, употребляется прежде всего для образования множественного числа, например saudara-saudara— друзья, товарищи, от saudara—друг, брат (на письме это изображается saudara2). Но при mata (глаз) mata-mata дает новое слово — соглядатай.

Возможна и дефективная редупликация, когда повторяется лишь часть слова или только его первый согласный (с добавлением гласной е), например lelaki (мужской) от laki (мужчина). Интересный пример сочетания префиксации с дефективной редупликацией дает нам ma-sak-sakit («непрочный» на ил окском языке) от основы sakit (болезненный). Аналогично, но без дефективности образуется тагальское «очень хороший» (ma-buting- buting).

Те же способы используются и при различных случаях словоизменения, которое имеется, хотя используется в очень ограниченных масштабах. Наконец, надо отметить, что префиксация в общем преобладает над суффиксацией, а в области синтаксиса в малайско-полинезийских языках, как и в мон-кхмерских и в южных китайско-тибетских, характерна постпозитивность определения.

Внутреннее деление индонезийских языков затруднительно. Черты единства очень велики даже за пределами Индонезии — от Мадагаскара до Тайваня. Некоторые языки, например яванский, сохраняют сложную архаическую грамматику, другие же гораздо проще, например индонезийский или буги-макассарский и др. Следует отметить, что невозможно констатировать какое-либо закономерное различие между языками, на которых говорят так называемые протомалайцы и дейтеромалайцы. В этой связи вопрос о времени и путях распространения индонезийских языков в Индонезии очень сложен. Уверенный ответ можно дать лишь относительно событий более позднего времени — о появлении отдельных языков на тех или иных островах или островных группах. Языки индонезийской ветви малайско-полинезийской семьи настолько тесно связаны друг с другом системой постепенных переходов, что деление их на группы довольно условно — между ними трудно установить четкие границы. В целом индонезийские языки можно разделить на западные, восточные и северные. К западной группе, включающей все языки Суматры, Явы и Бали, примыкают и распространенные на материке индонезийские языки; связующим звеном здесь служит язык аче, в котором заметен мон-кхмерский субстрат. Языки восточной группы, распространенные на Малых Зондских островах, напротив, имеют некоторое сходство с меланезийскими. Еще яснее это сходство проявляется в языках северной группы, представленных в основном на Филиппинах. Языки народов Калимантана и Сулавеси совмещают черты всех трех или каких-либо двух указанных групп. Языки народов Калимантана изучены хуже других; языки центра и севера Сулавеси тяготеют к филиппинским, юго-востока— к восточноиндонезийским, а юго-запада (буги-макассарские) — к западноиндонезийским.

Западноиндонезийские языки можно разделить на материковую и островную подгруппы. К первой мы отнесем чамский язык и языки горных индонезийцев (эде, джарай, раглай и других), а ко вторым — языки островного мира Юго-Восточной Азии. Материковые языки могут рассматриваться как переход от малайско-полинезийских к мон-кхмерским. В. Шмидт рассматривал их даже как языки с аустроазиатской основой, но испытавшие сильное влияние малайско-полинезийских языков. Вернее, однако, было бы говорить о малайско-полинезийских языках, испытавших сильное влияние мон-кхмерского субстрата, особенно заметное в языках горных индонезийцев.

Для этих языков характерен переход двусложных корневых слов в односложные путем стяжения, как в чамском, или усечения, как в эде. Индонезийское tahun (год) имеет чамское соответствие thun, аческое kehim соответствует чамскому khim (улыбаться), яванское puluh (десять) — чамскому pluh; индонезийское bini (жена) — чамскому mnie; индонезийским djalan (путь), ratus (сто), langit (небо) соответствуют эдеские 'lan, 4uh, 'ngit.

В материковой подгруппе индонезийские слова подвергаются стяжению, в островной области в них увеличилось число открытых слогов, упростился согласный состав, устранились сочетания согласных. Это явление заметно в периферийных языках Восточной Индонезии и достигает максимума за пределами Юго-Восточной Азии, в Полинезии.

Как уже говорилось выше, малайско-полинезийский язык-основа сформировался, очевидно, на юго-востоке Китая. Начало его дробления, так же как и начало малайско-полинезийской экспансии, одни авторы, в частности Мильке, относят, по данным глоттохронологического анализа, к середине II   тыс. до н. э., другие же — к еще более раннему времени. Это время совпадает с эпохой крупнейших хозяйственно-культурных изменений в Восточной Азии, с бурным ростом производительных сил и численности населения, что привело в движение весь круг населявших юг нынешнего Китая племен, вплоть до нового времени двигавшихся с тех пор непрерывно следующими один за другим миграционными потоками в Юго-Восточную Азию.

Собственно говоря, есть два основных возможных маршрута индонезийцев: один вдоль побережья Китая и Индокитая, где остались чамы, далее в Западную Индонезию и отсюда на восток и северо-восток, в Восточную Индонезию, на Филиппины, на Тайвань. Но расселение могло идти и в обратном порядке — через Тайвань на Филиппины, и уже отсюда в Индонезию и Индокитай.

Скорее всего, миграция с самого начала шла в обоих направлениях, однако в Восточной Индонезии преимущественное значение должно было иметь движение с запада на восток, ибо в пределах Индонезии глубина древности языковых традиций убывает с продвижением на восток архипелага, который, следовательно, подвергся индонезийской языковой ассимиляции позднее, чем запад.

Нам остается еще коснуться современного состояния индонезийских языков. Как в силу исторических обстоятельств, так и благодаря специфике фонетического состава, а именно отсутствию позиционных классов, их лексика оказалась гораздо легче проницаемой для инородных влияний, чем у мон-кхмерских и китайско-тибетских языков. Поэтому здесь имеется.гораздо больше, чем в последних, и в менее измененной форме не только индийских и китайских заимствований, но и множество проникших с исламом арабизмов, позднейших европейских заимствований (в языках Индонезии в основном голландских, в филиппинских языках — испанских).

В качестве примера мон-кхмерских языков можно описать кхмерский (камбоджийский). Основная единица речи кхмерского языка представляет собой нечто среднее между китайско-тибетским корнеслогом и индонезийским корневым словом. Исконно кхмерское корнеслово (здесь вообще не рассматриваются лексические и грамматические заимствования, многочисленные во всех национальных языках Юго-Восточной Азии) может быть разложено на позиционные классы: согласную инициаль из одного согласного или нескольких, сочетаемых по определенным принципам, гласную медиаль (ее нельзя назвать тональю по причинам необязательности такового различия) и финаль из одного согласного. Примерами кхмерских корнеслов могут служить Krup («весь», «полный»), cEh (глагол «знать»). Иногда в сложной инициали имеется беглый соединительный гласный звукэ (так, слово «зубы» возможно в » формах thmen и tamen, но и в этом случае фонематически слово остается односложным. Кхмерские гласные распадаются на два ряда. Гласные первого ряда могут образовывать самостоятельные слоги, а гласные второго ряда возможны лишь с согласной инициалью. Второй ряд характеризуется не только закрытостью, но и более низкой высотой звука. Так что здесь уже заложена возможность развития системы тональности, осуществившаяся в некоторых языках горных монов.

В кхмерском языке, как и в малайско-полинезийских, есть суффиксы, префиксы и инфиксы, зачастую представляющие даже не слог, а одну согласную. Все они имеют словообразующее значение. Так, префикс к — образует Миэ1 (изнеможение) от dual (падать). Инфикс — am — (варианты — amn—, — urn— , —umn—) образуют camnEh (знание) от cEh (знать), Kum- rup (пополнять) от Krup (полный). Однако возможности аффиксального словообразования в современном языке значительно сужены: от суффиксации остались лишь незначительные следы, а большинство префиксов и инфиксов потеряли продуктивность. Зато большое значение приобрели новые префиксы и суффиксы, часто называемые полуаффиксами, которые так же, как и «аффиксы» китайско-тибетских языков, восходят к значащим корнесловам и сохраняют их звуковой облик. Так, корнеслово neak, с вещественным значением «сын», служит префиксом для существительных, обозначающих занятия, например, neaknipon — писатель, neakdaa — гуляющий.

Словоизменение в кхмерском языке отсутствует. Такие категории, как виды глагола, образуются аналитически, при помощи служебных слов, к тому же факультативных.

Примерно те же черты присущи и другим мон-кхмерским языкам, в пределах Индокитая образующим несколько групп — монскую, горномон- скую с подгруппами северной (ва, палаун) и южной (ксакау, кхму), горнокхмерскую с подгруппами северной (ре, суи), центральной (банар, сэданги) ж южной (мнонги, ма) и, наконец, собственно кхмерскую, куда, очевидно, кроме кхмерского языка, должны быть отнесены языки куи, а также племенные языки пор, чон, самрэ, которые могут по существу рассматриваться как диалекты кхмерского. Впрочем, деление это очень условно, между этими группами имеются постепенные переходы. Следует особо отметить, что нет оснований противопоставлять монские языки кхмерским: при всем различии между классическим кхмерским и талаинским языками их связывает между собой непрерывная цепь постепенных переходов.

В то же время даже между близкими языками имеются подчас довольно существенные различия. Так, в кхмерском языке сейчас существует пятиричная система счета, т. е. 6, 7, 8 выражаются как 5 + 1, 5+2, 5 + 3 (pram- muy, pram-pil, pram-bei притиу — 1, ріг — 2, bei — 3, pram — 5), между тем в горнокхмерских языках система счета десятиричная, имеются специальные слова для обозначения всех чисел от 1 до 10.

К мон-кхмерским языкам следует отнести и языки семангов и сеноев. В их современном состоянии, однако, они настолько подверглись индонезийскому влиянию, что иногда так и классифицируются.

Некоторые мон-кхмерские языки обнаруживают больше сдвигов в сторону китайско-тибетской типологии, чем это присуще семье в целом. Так, б языке ламет (южная горномонская подгруппа) имеются два тона, носящих смысло-различительный характер, что скорее восходит к тайскому суперстрату.

Если в самом вьетском языке мон-кхмерский субстрат настолько силен, что ставится вопрос о включении этого языка в мон-кхмерскую семью, то проявленность мон-кхмерских черт еще более нарастает в языке мыонгов. Где следует провести разделительную грань между китайско-тибетскими и мон-кхмерскими языками — еще не совсем ясно. Да и в масштабах всей семьи в целом, как явствует из изложенного выше, можно проследить постеленное нарастание аустрических черт в китайско-тибетских языках: они выражены уже довольно ярко у мяо и яо, еще заметнее они в языках кадаи —

У лати и лаква. Кадаи в целом может рассматриваться как промежуточное звено между мяо-яо и таи; недаром Бенедикт включил сюда гелао (мяоский язык с тайским субстратом), и ли (тайский язык с мяоским субстратом). Затем идут тайские языки с их отчетливыми малайско-полинезийскими и еще более отчетливыми мон-кхмерскими связями; наконец, вьетский язык имеет уже словарный фонд совсем мон-кхмерского облика, особенно заметного в некоторых мыонгских говорах. Но и аустрическим языкам, как мы видели, не чужды такие специфически китайско-тибетские черты, как тональность, не говоря уже о биномах. Калькой тайского tavan — солнце (буквально «глаз неба») является вьетское mat-trai (mat — глаз, trai — небо); у горных монов солнце — mat-bri (глаз леса), у индонезийцев — mata^hari (глаз дня). В этих словах столь разных языков разных семей один корень — mat (глаз), очевидно, восходит к временам их древнейшей общности. Другие моменты сходства (например полное совпадение кхмерской и тайской системы аналитических средств выражения речевых соотношений при обычно полном несходстве этимологии соответствующих частиц), очевидно, объясняются многими веками параллельного развития в сходных условиях и тесном соседском контакте.

Следует помнить, что все перечисленные выше характеристики, в общем свойственные описываемым здесь семьям в целом в их современном виде, являются не извечными, а исторически развившимися категориями. Если даже и существовала в эпоху первобытной языковой непрывности общность типа тихоокеанского языкового ствола, то в это время не было еще ни корнесло- гов с их позиционными классами, ни тонов — то и другое возникло в процессе стяжения многосложных слов и фонетического упрощения односложных.

На примере эволюции радеского и чамского языков отчетливо видно, как происходило развитие мон-кхмерских языков от дисиллабичности к преобладающей моносиллабичности. В древнекитайском языке сохранились остатки флексии, в древневьетском и в других китайско-тибетских языках имелась некогда префиксация. Таким образом, хотя при первом знакомстве крупнейшие мон-кхмерские, китайско-тибетские и малайско-полинезийские языки кажутся резко различными, связь между ними намечается при исследовании многих промежуточных племенных языков и еще более усиливается при историческом анализе.

Надо думать, что китайско-тибетские языки первоначально были типологически похожи на современные индонезийские и пришли к своему нынешнему состоянию через стадию, аналогичную той, на которой сейчас находятся мон-кхмерские языки. Общая линия развития, таким образом, представляется единой для всех основных языков Юго-Восточной Азии.

Совершенно особое место среди языков Юго-Восточной Азии занимают папуасские языки. Основной район их современного распространения — Новая Гвинея. Однако в прошлом они, очевидно, были распространены гораздо шире, едва ли не по всей Индонезии, а может быть, и в Индокитае. Хотя папуасские языки очень разнообразны и по словарю, и по грамматике, однако у них есть некоторые общие типологические черты. Близкие к папуасским языки, распространенные за пределами Новой Гвинеи, можно разбить на две основные группы — тиморскую и северохальмахерскую. Они мало отличаются по грамматическим характеристикам, но хальмахерские языки имеют грамматическую категорию класса, иногда называемую родом. . Имена существительные относятся к тому или иному классу, и это отражается на оформлении согласующихся с ними членов предложения. В ти- морских языках банак, макасаи, ваймаха, кайруи и других категории класса нет.

Для папуасских языков характерны многосложные корни; несмотря на широкую распространенность слов-композитов о биномизации применительно к этим языкам говорить нельзя. В них есть развитая агглютинативная система словоизменения с элементами флексии. Почти единственной формой аффиксации является суффиксация; с этим связаны послесложное управление и препозиция определения.