Этнографический блог о народах и странах мира их истории и культуре

Самые интересные заметки

РЕКЛАМА



Первоначальное заселение и древнейшая этническая история народов Юго-Восточной Азии. Часть 2
Этнография - Народы Юго-Восточной Азии

Первоначальное заселение и древнейшая этническая история народов Юго-Восточной Азии. Часть 2

Период неолита, охватывающий в Юго-Восточной Азии время с конца IV до середины I тыс. до н. э., представлен значительным количеством палеоантропологических и археологических материалов. К ранненеолитическому времени относится ряд костных остатков человека из Индокитая, описанных разными, преимущественно французскими, авторами. Началом новокаменного века датируются, по-видимому, костяки из местонахождений Донгтюок и Лангкуом на севере Вьетнама, описанные Мансюи и Колани (1925 г.). Черепа этих скелетов отличаются сильной длинноголовостью, абсолютно небольшим поперечником мозговой коробки, очень значительной ее высотой (особенно в сравнении с шириной), малыми размерами лица, широконосостью, выраженным альвеолярным прогнатизмом. По мнению Мансюи и Колани, эти черепа обладают всеми характерными «меланезоидными» особенностями. То же относится к несколько более поздним костным находкам из пещер Кеофай и Кхаккем. Из 20 неолитических черепов, обнаруженных во Вьетнаме указанными французскими исследователями, они 7 объектов сочли «меланезоидными», 8 — «индонезийскими», 1 — «австралоидным», 1 — «индонезийско-меланезийским», 1 — «негро-индо-индонезийским», 1 — «австралоидно-меланезийским» и 1 — «индонезийско-монголоидным». К оценке этих определений мы еще вернемся несколько ниже; теперь же продолжим обзор палеоантропологических находок из Индокитая, датируемых неолитом.

Приблизительно одновременными с северовьетнамскими считают четыре скелета, найденные в Тамханге (Лаос), недалеко от Тампонга. Два мужских черепа, по описанию Фромаже и Сорена, отличаются небольшой мозговой коробкой — очень короткой, узкой, но довольно высокой. Костный рельеф на этих черепах развит слабо, лоб прямой, лицо небольшое, узкое и низкое, прогнатизм отсутствует, нос умеренно широкий. Общая длина тела одного из мужских скелетов 147 см.

Из женских черепов один (плохо сохранившийся) сходен с мужскими, другой же резко от них отличается довольно крупными абсолютными размерами, высоким и широким заметно уплощенным лицом; глазницы у этого черепа сравнительно высокие, округлые,.нос средней ширины, имеется слабо выступающий альвеолярный прогнатизм. Фромаже и Сорен относят мужские черепа к негритосскому ( (пигмейскому) расовому типу, женский же череп сближают, с одной стороны, с монголоидными, с другой — с европеоидными формами, указывая, в частности, на некоторые черты сходства с черепом из Там- понга. В поздненеолитических слоях Там- ханга найдены еще три черепа, из которых лучше сохранился один, принадлежавший, по-видимому, одиннадцатилетнему ребенку; у которого австралоидные особенности сочетаются с монголоидными.

Е. Патт считает негритосским детский череп из пещеры Минькхам (провинция Куаньлинь), найденный в 1925 г. Нижнюю челюсть, обнаруженную в том же местонахождении, этот автор относит к монголоидам, а черепа из уже упоминавшейся раковинной кучи Дабут (провинция Тхань- хоа) — к «меланезоидам». В специальной литературе упоминаются также описанные Мансюи неолитические черепа из Хамронга («меланезийский») и из Тьогана («индонезийский»).

Особый интерес среди неолитических костных остатков человека из Индокитая представляют три черепа из пещеры Фо- биньзя, хорошо описанные еще в 1909 г. французским антропологом Р. Верно. Лучше других сохранился мужской череп, характеризующийся следующими чертами: большими абсолютными размерами (около 1800 куб. см вместимости), значительной длиной, небольшой шириной и, соответственно, выраженной до- лихокранией (черепцой указатель 73,5). Высота черепа, по измерениям Верно, исключительно велика (150 мм!)* Лоб покатый, надбровье умеренно развито. Лицо невысокое, широкое, скуловые кости сильно выступают. Глазницы округлых очертаний. Нос относительно широкий, слабо выступающий. Альвеолярный прогнатизм выражен отчетливо. Женские черепа, гораздо хуже сохранившиеся, по-видимому, сходны с мужскими. Черепа из той же пещеры, найденные позднее и описанные, к сожалению очень неполно, Мансюи и Колани (1925 г.), также напоминают объекты, изученные Верно, который склонен был сближать их с кроманьонцами Западной Европы и рассматривать в качестве предков индонезийцев, продвигавшихся на восток.

Близкой точки зрения придерживался и Мансюи, считавший древних индонезийцев европеоидами, проникшими на юго-восток Азии (а затем и в Океанию) задолго до появления там монголоидов.

К краниологической серии из Фобиньзя по многим признакам близки пять черепов из Камау в Южном Вьетнаме, описанные Е. Жене-Варсеном в 1958 г. Черепа эти массивные, очень крупные по абсолютным размерам, длинные, умеренно широкие и очень высокие, по черепному указателю мезо- кранные (77—78), с покатым лбом и сильно развитым надбровьем. Лицо у них крупное — широкое и высокое, по-видимому, несколько уплощенное, с отчетливо выступающими скулами. Глазницы высокие, округлых очертаний (особенно на женских черепах). Нос слабо выступающий, абсолютно и относительно очень широкий. Альвеолярный прогнатизм отмечен на всех объектах. Уже упоминавшийся выше вьетнамский археолог Ха-ван-Тан в статье «К вопросу об индонезийском типе в каменном веке Вьетнама» (1962 г.), опираясь на данные Жене-Варсена, дал подробную морфологическую характеристику черепов из Камау, считая их представителями «индонезийской» расы. Ха-ван-Тан специально подчеркивает, что рассматриваемые черепа по основным расовым особенностям обнаруживают очень большую близость к тем неолитическим костным находкам, которые французские археологи считали индонезийскими.

В Индонезии к ранненеолитическому времени относится, по-видимому, череп из Гува Лава у Сампунга на Яве, описанный голландским исследователем В. А. Мийсбергом в 1932 г. Череп этот очень массивный, длинный, довольно широкий и высокий, по черепному указателю мезокранный (78,2), с наклонным лбом и сильно развитыми надбровными дугами. Лицо у него низкое и сравнительно узкое, нос крайне широкий, зубы исключительно крупные («мегалодонтные»). По общему морфологическому облику череп этот напоминает, с одной стороны, ваджакские, с другой же — древние и современные австралийские черепа. Мийсберг, а вслед за ним иСарджито, также отмечают сходство черепа из Гува Лава с австралийскими и папуасскими черепами, которые, кстати сказать, не всегда легко отличить (особенно при определениях на единичных объектах). Вполне отчетливая морфологическая близость прослеживается между находками из Гува Лава и упомянутыми выше (стр. 34) находками у Бинджан-Тампанга (Суматра), которые также отличались мегалодонтностью, характерной, как известно, и для современных австралийцев, папуасов и меланезийцев. Индонезийские антропологи В. Му- нандар и Лим Хань-чон не сомневаются в принадлежности той и другой находки из Индонезии к австралоидам.

Как ни фрагментарны все перечисленные находки и как ни плохи в большинстве случаев их описания в зарубежной литературе, все же можно попытаться дать их расовую диагностику. Конечно, столь принятое в работах цитированных авторов категорическое и очень часто субъективное отнесение тех иль иных неолитических костяков к австралоидам, меланезоидам, веддои- дам и даже европеоидам, а тем более характеристика их как пигмейских*, меланезийских или папуасских не могут считаться обоснованными. Во-первых, по фрагментарным единичным находкам диагностика локальных расовых типов вообще очень затруднительна. Во-вторых, отождествление неолитических типов с современными без всякого учета изменения антропологических признаков во времени методологически неправильно. Единственно, что можно утверждать более или менее определенно, это принадлежность многих (хотя и не всех) неолитических скелетов Индокитая и Индонезии к различным вариантам восточной (азиатско-океанийской) ветви экваториального расового ствола. Очень вероятно также, что в период раннего неолита (как и мезолита и позднего палеолита) азиатско-океанийские группы негро-австралоидов были единственными расовыми компонентами населения Индонезии, в то время как в Индокитае группы эти уже тогда сосуществовали с южномонголоидными элементами, постепенно распространявшимися с севера на юг.

Действительно, вряд ли можно сомневаться в австралоидном характере черепов из Гува Лава и Бинджан-Тампанга. Несомненно также преобладание

разных типов той же расы в краниологических сериях из Донгтюока, Ланг- куома, Кеофая и Кхаккема, Тамханга и Минькхама, Дабута и Хамронга. Авторы, описавшие эти серии, выделяют в их составе не только (и даже не столько) австралоидные типы, но и различные меланезийские, негритосские и веддоидные формы, а также всевозможные смешанные варианты. Но это не должно нас смущать, так как все они в широком смысле слова входят в состав азиатско-океанийских негро-австралоидов. Древние формы этой расы (как и всех других рас мира), по-видимому, имели не меньше вариантов, чем современные, и так же связывались между собой разнообразными переходами. Не исключена, конечно, возможность, что уже в период неолита среди восточных негро-австралоидов выделялись географические варианты, от которых можно проследить линии развития к современным группам расовых типов. Однако говорить о таких вариантах конкретно можно будет только тогда, когда удастся установить территориальную локализацию определенных комбинаций расовых признаков в период неолита. Пока это не удается, и преждевременно по отдельным черепам, сходным по некоторым признакам с современными расами, говорить о существовании в III—II тыс. до н. э. на юго-востоке Азии сложившихся локальных типов вроде меланезийского, австралийского, негритосского и т. п.

И все-таки ограничиваться констатацией преобладания в Юго-Восточной Азии в рассматриваемое время восточных негро-австралоидов нельзя. Дело в том, что наряду с несомненными австралоидными формами почти все ученые, работавшие в области палеоантропологии Индокитая, выделяют здесь так называемые индонезийские типы, отличающиеся от австралоидов более широким, не столь долихокранным черепом, менее покатым лбом, не так сильно выраженным надбровьем, гораздо более высоким и в то же время сравнительно широким лицом, округлыми высокими глазницами, абсолютно и относительно более узким носом.

Признаки эти сочетаются в краниологических сериях из Фобиньзя и Камау с некоторой уплощедностью лицевого скелета, заметным выступанием скул, небольшим выступанием носовых костей, значительной абсолютной высотой черепа и другими особенностями, характерными для тихоокеанских монголоидов. Многие черепа обеих указанных серий обнаруживают большое морфологическое сходство с позднепалеолитическим черепом из Люц- -зяна. Отсюда можно сделать вывод о присутствии в составе неолитического населения Индокитая южномонголоидных (южноазиатских) компонентов.

Однако если в сериях из Фобиньзя и Камау, а также на отдельных черепах из Тьогана, Донгтюока, Лангкуома и других местонахождений южно- азиатские особенности выражены сравнительно слабо, имея как бы характер морфологического перехода от австралоидов к монголоидам, то на костяках из Тампонга и Тамханга признаки эти выявлены с гораздо большей яркостью. Монголоидные черты первой находки были нами уже подчеркнуты выше. На женском черепе из Тамханга «монголоидность» выступает еще более отчетливо: недаром ее заметили даже Фромаже и Сорен, отрицательно относящиеся к гипотезе о ранней монголоидной примеси в составе древнего населения Индокитая. Вспомним такие признаки тамхангской женщины, как высокое и широкое лицо, выступающие скулы, округлые глазницы, крупные абсолютные размеры мозговой коробки, сочетающиеся в этом случае с настоящей брахикранией (81,6). Тампонгский и особенно тамхангский черепа по общему облику действительно напоминают современные мезо- брахикефальные южноазиатские типы, широко распространенные среди народов Индокитая, Индонезии и Филиппин. Нет ничего удивительного, что на крайнем севере Индокитая, откуда только и известны древние находки мезобрахикефальных монголоидов, уже в мезолитическое и неолитическое время могло происходить вполне реальное смешение между двумя большими расами сопровождавшееся постепенным, но неуклонным увеличением удельного веса монголоидов, которые вклинивались с севера в преимущественно австралоидную среду. К древней генетической переходности здесь прибавилась более поздняя «метисная» переходность.

Тогда же мог начаться и процесс брахикефализации (укорочения и расширения черепа), который, как показал советский антрополог В. В. Бунак, стимулируется межрасовой метисацией.

К дальнейшей истории антропологического состава населения Юго- Восточной Азии мы должны будем вернуться ниже. Теперь же целесообразно сосредоточить внимание на археологических материалах, относящихся к новокаменному1 веку рассматриваемой части эйкумены. Развитый неолит Индокитая и Индонезии, начало которого падает на III тыс. до н. э., высту- ‘ пает на этой огромной территории в виде различных культур, обычно характеризуемых в зарубежной археологической литературе по ведущим формам шлифованных каменных топоров. Здесь различают три основные типа: Walzenbeil — топор овального поперечного сечения, или валиковый, Schulterbeil — топор с плечиками и Vierkantbeil—топор прямоугольного сечения, или четырехгранный (приведенные немецкие наименования типов топоров принадлежат австрийскому археологу Р. Гейне-Гельдерну, автору многих работ по древнейшей этнической и культурной истории Юго- Восточной и Восточной Азии). Географическое распространение этих культур рисуется в следующем виде. Топоры первого типа известны с Калимантана, Сулавеси, Малых Зондских и Молуккских островов, а также с Филиппин и Ириана (Новой Гвинеи). В Индокитае они почти отсутствуют (есть лишь в северо-западной Бирме). На территориях, смежных с Юго-Восточной Азией, валиковые топоры встречаются в Австралии, почти во всей Меланезии, на Тайване и в Индии (особенно в Западной); в Китае они редки, но зато преобладают в неолитических местонахождениях Средней и Передней Азии, Африки и Европы.

Топоры с плечиками также очень широко распространены: они характерны для неолита всего Индокитая (за исключением юга Малакки), Филиппин, Тайваня, островов Рюкю и Японии (включая Хоккайдо). Кроме того, орудия этого типа встречаются в Восточном и Южном Китае, в Корее, в Восточной и Центральной Индии. По этнографическим данным известны плечиковые топоры из Восточной Полинезии. В Индонезии и Меланезии они почти совершенно отсутствуют. Наконец, третий тип топоров (четырехгранные) отмечен в некоторых пунктах Вьетнама, Лаоса, Бирмы, Камбоджи, Ассама и других районов на северо-востоке Индии. Он широко распространен также на Малакке, почти во всей Индонезии (за исключением Централь- ного и Южного Сулавеси и некоторых из Малых Зондских островов), в Полинезии (но не в Меланезии), опять-таки на Филиппинах и Тайване, в Японии и Корее, в центральной части бассейна Янцзы и на севере Китая — в области неолитических культур яншао и луншань. К западу от очерченной зоны четырехгранный топор (как и плечиковый), по-видимому, полностью отсутствует. Зато в Америке он — как по археологическим, так и по этнографическим данным — вполне обычен.

Валиковые топоры в Юго-Восточной Азии, по-видимому, являются древнейшими. В Индонезии, по свидетельству Стейн Калленфелса, они относятся к III и даже к IV тыс. до н. э. Не исключена возможность, что первоначально, на заре неолита, топоры эти были еще более широко распространены. Как мы уже видели, очень сходные по форме шлифованные орудия часто встречаются в неолитических стоянках почти всех частей света. Это наиболее простая и мало специфичная форма шлифованного каменного топора, которую трудно связать с какой-либо определенной культурой. Столь же ошибочно — как по фактическим данным, так и по теоретическим соображениям — было бы связывать распространение валиковых топоров с какой- либо определенной языковой группой. Можно только утверждать с большой долей вероятности что то древнее население, которое оставило валиковые топоры в Индонезии и на Филиппинах, в антропологическом отношении принадлежало к негро-австралоидам, известным нам по палеоантропологическим данным.

О языках этого населения возможны только более или менее правдоподобные предположения. Развивая мысли, высказанные выше при рассмотрении вопроса о языках позднепалеолитических и мезолитических неоантропов Юго-Восточной Азии, законно допустить сохранение здесь и в неолите древних языков, сходных с папуасскими. В данной связи представляет интерес гипотеза С. П. Толстова, который ищет область древнего расселения протоавстралоидов (имеются в виду протоавстралоиды в узком смысле слова, т. е. предки австралийцев) на западе и юге Индонезии (Суматра, Ява, Малые Зондские острова), а прародину сложившихся позднее на той же расовой основе океанских негроидов помещает на севере и востоке Индонезии (Калимантан, Сулавеси, Молукки). Индонезийские археологи очень склонны валиковые топоры своей страны связывать именно с папуасами, которые и в настоящее время составляют большинство ко-ренного населения Западного Ириана, в прошлом же заселяли восток Индонезии, а возможно, и Филиппины.

вопрос о связи культуры плєчикового топора с основными языковыми группами населения Юго-Восточной Азии подвергся в зарубежной научной литературе широкому обсуждению. Гейне-Гельдерн еще в 20—30-х годах выступил с концепцией, согласно которой носителями этой культуры были народы, говорившие на аустроазиатских языках и занимавшие в прошлом более широкую, чем в настоящее время, территорию. В пользу этой концепции приводится обычно факт значительного совпадения области распространения плечиковых топоров и территории расселения аустроазиатов, в частности мон-кхмеров Индокитая. Более широкое распространение аустроазц- атских народов в период, предшествовавший появлению в Индокитае таи и тибето-бирманцев, надо считать доказанным. Современные моны в Бирме, кхмеры в Камбодже и близкие к ним по языку ва и палауц бассейна реки Салуэн, а также некоторые этнические группы в других частях Индокитая представляют собой остатки некогда более или менее сплошной области господства аустроазиатских языков. Древние аустроазиатские элементы прослеживаются, по-видимому, во вьетском языке. В Ассаме к той же языковой группе принадлежат кхаси, а на северо-востоке и в центре Индии — различные народы мунда. На территории расселения всех этих народов в неолитических местонахождениях также встречаются плечиковые топоры.

И все-таки концепция Гейне-Гельдерна о специфической связи аустроазиатов с культурой плечикового топора может быть принята лишь с весьма существенными оговорками. Во-первых, в области современного и древнего расселения мон-кхмеров и мунда наряду с этими топорами нередки и другие — валиковые и четырехгранные. Во-вторых, и это самое важное,— плечиковые топоры обн&ружены там, где аустроазиатов нет и, возможно, никогда не было (полуостров Минахаса на Сулавеси, Филиппины, Хайнань, Тайвань, Япония, Корея, Восточная Полинезия). Нельзя, следовательно, утверждать, что аустроазиаты изготовляли только плечиковые топоры, так же как невозможно считать, что топоры этого типа выделывались только аустроазиатами. Можно говорить лишь о преобладании плечиковых топоров в области древнего и современного расселения аустроазиатов. Преобладание это сложилось, конечно, исторически, вероятно, очень постепенно и никогда не было абсолютным. В некоторых районах (например на востоке Полинезии) изготовление топоров с плечиками могло развиться совершенно самостоятельно, независимо от азиатского очага их древней локализации.

Среди ученых, принимающих концепцию о непременной связи между формированием языковых групп и рас, неоднократно ставился вопрос о том, какой именно из антропологических типов Юго-Восточной Азии принес о собой аустроазиатские языки. Э. Эйкштедт, например, связывает мон-кхмеров, которых он считает носителями культуры плечикового топора, с палео- монголоидной расой, т. е. с южными монголоидами. Гейне-Гельдерн в одной из своих ранних работ, полемизируя с В. Шмидтом, видевшим в аустроази- атах пигмеев, писал об отсутствии особой аустроазиатской расы и в дальнейшем также склонялся к мысли о монголоидной основе мон-кхмерских народов. Он пытался, в частности, проследить монголоидные элементы среди народов мунда в Индии, языки которых включаются, как известно, Шмидтом и его последователями в аустроазиатскую группу. Однако работы Г. Т. Боулза по антропологии мунда поставили под сомнение сильную выраженность у них специфически монголоидных черт. Следует, таким образом, допустить, что самый процесс формирования аустроазиатских языков протекал среди населения контактной австралоидно-монголоидной зоны, которое в антропологическом отношении уже было неоднородным и включало как варианты обеих больших рас, так и типы, переходные между ними. Такая гипотеза хорошо согласуется и с данными палеоантропологии, которые, как мы видели, ясно указывают на наличие на севере Индокитая уже в мезолите и раннем неолите как южномонголоидных, так и австралоидных расовых типов. В высшей степени вероятно, что именно здесь, к юго-востоку ют Гималаев, в верховьях Иравади, Салуина, Меконга и Хонгха, неподалеку от области современного расселения ва и палаун, на смежных территориях Верхней Бирмы, Юньнани, Лаоса и Вьетнама была расположена прародина мон-кхмеров, а может быть и всех аустроазиатов. Комплексный анализ палеоантропологических, археологических и лингвистических материалов позволяет предположигь, что на рубеже III и II тыс. до н. э. отсюда началось передвижение древних аустроазиатов к югу но течению перечисленных больших рек. Передвижение это сопровождалось усилением межрасовой метисации, нарастанием доли южномонголоидных компонентов в расовом составе населения, расширением области господства аустроазиатских языков за счет языков папуасского типа и, наконец, распространением по всему , Индокитаю неолитических культур с плечиковыми топорами.

Продвигаясь на запад и юго-запад через Ассам но течению Брахмапутры, аустроазиатские племена — предки народов мунда — проникли на северо- восток Индии, где они антропологически почти совершенно растворились среди древних веддоидов, воспринявших, однако, их речь. Остаточным островком этого движения были предки кха- си, в области расселения которых в большом количестве найдены плечиковые топоры. Другая группа аустроазиатов, вышедшая к Бенгальскому заливу в Нижней Бирме и затем распространившаяся на Малакку, слившись с негро-австралоидными аборигенами, стала источником формирования монов, а также сеноев, семангов и никобарцев, до сих пор сохранивших наиболее архаичные мон-кхмер- ские языки. Часть той же группы достигла, вероятно, Северной Суматры, где в языке индонезийского народа аче и в настоящее время прослеживаются аустроазиатские элементы. Однако наиболее многочисленные волны древних мон-кхмеров широко распространились по территории Таиланда, Лаоса, Центрального и Южного Вьетнама и особенно Камбоджи, где они стали предками различных народов, и в наши дни говорящих или совсем недавно говоривших на аустроазиатских языках. В конце II — начале I тыс. до н. э. мон-кхмерские племена составляли, вероятно, большинство населения Индокитая (за исключением некоторых прибрежных восточных и южных районов).

Нам остается еще рассмотреть вопрос о культуре четырехгранного топора, область распространения которого была очерчена выше. Гейне-Гельдерн и многие другие зарубежные исследователи связывают этот тип топора с древними племенами, говорившими на аустронезийских (по терминологии В. Шмидта), или малайско-полинезийских, языках. Согласно сложным построениям Гейне-Гельдерна, отдаленные предки аустро- незийцев пришли в Северный Китай oiкуда-то с запада, создали в бассейне Хуанхэ культуру яншао с крашеной керамикой и приблизительно за 2 ООО лет до н. э. начали постепенно расселяться к югу через Сычуань и Юньнань по течению Салуина, Меконга и других крупных рек этого района. В дальнейшем аустронезийцы, тесня родственных им аустроазиатов и частично смешиваясь с ними, прошли через Индокитай в Индонезию, а еще позднее и в Океанию. Следами этих передвижений во всех перечисленных странах и являются неолитические четырехгранные топоры. Мозаичное распространение в Индокитае таких топоров вместе с плечиковыми отражает, по мнению Гейне-Гельдерна, происходившее там взаимодействие аустронезийских и аустроазиатских племен периода неолита. В Индонезии же, где последние отсутствовали (или почти отсутствовали), четырехгранные топоры встречаются, естественно, наряду с валиковыми, оставленными древними папуасскими группами.

Построения Гейне-Гельдерна, бесспорно, представляют известный научный интерес, но не могут быть приняты безоговорочно. Четырехгранные топоры совершенно невозможно связывать только с аустронезийцами. Нет, прежде всего, никакого основания искать их прародину в бассейне Хуанхэ (а тем более еще дальше на западе): культура яншао, вне всякого сомнения, принадлежала древним племенам, говорившим на китайско-тибетских языках. Четырехгранные неолитические топоры из бассейна Янцзы также нет причин связывать с аустронезийцами. Орудия эти принадлежали вероятно, предкам тайских (чжуандунских) народов, лингвистически составляющих одну из ветвей той же китайско-тибетской семьи. Ничего не известно также о древнем пребывании аустронезийцев на северо-востоке Индии, где, как мы видели, четырехгранные топоры находят наряду с плечиковыми. Вряд ли, наконец, с аустронезийцами можно связать четырехгранные топорц из Южной и Северной Америки. Мозаичное распространение топоров обоих типов не только в Индокитае, но и во многих других странах Юго-Восточной и Восточной Азии, а также в Океании (Филиппины, Рюкю, Япония, Восточный Китай, Полинезия) говорит, очевидно, о тесных генетических связях аустронезийцев с аустроазиатами, об общности их происхождения, которое устанавливается также на основании антропологических и лингвистических данных. Только в более позднее время — вероятно, около середины II тыс. до н. э. — четырехгранные топоры «закрепились» преимущественно за аустронезийскими племенами, так же как плечиковые — за аустроазиатскими.

Что касается до рассуждений Гейне-Гельдерна о путях расселения аустронезийцев, то и здесь требуются значительные поправки и дополнения. Пребывание предков этих народов на юго-западе Китая ничем недоказано — там. как мы видели, надо скорее искать область древнего расселения аустроазиатов (кстати, и четырехгранных топоров в Юньнани почти нет). Историко-этнографические материалы свидетельствуют вполне определенно, что аустронезийцы всегда были прекрасными мореходами и приморскими рыболовами; вряд ли хозяйственно-культурное и этническое развитие этих народов происходило в глубинах Азиатского материка за много сотен километров от берегов океана. Нет, однако, серьезных оснований искать прародину аустронезийцев (в частности полинезийцев) также в Индии или еще дальше, в Передней Азии, как это делали в свое время А. Форнандер и Перси Смит. Против подобных гипотез говорят как антропологические, так и лингвистические данные: первые доказывают преобладание среди всех малайско-полинезийских народов южномонголоидных расовых компонентов восточноазиатского происхождения (хотя и смешанных в разных пропорциях с негро-австралоидами), вторые же заставляют предполагать генетическое родство аустронезийских языков с аустроазиат- скими.

Классификация форм топоров, предложенная Гейне-Гельдерном, в последние годы подвергалась серьезной критике.

Прежде всего следует сказать, что под именем четырехгранных и плечи- ковых топоров в действительности в большинстве случаев имеются в виду тесла. Тесла отличаются от топоров'формой лезвия (у топоров оно симметрично в поперечном разрезе, у тесел асимметрично) и способом прикрепления к рукояти. Делались попытки пересмотреть самый принцип классификации Гейне-Гельдерна. Так, новозеландский археолог Р. Дафф указал на необходимость рассматривать поперечное сечение тесел и форму обушка в комплексе, прослеживая постепенные эволюционные переходы форм орудий от простого четырехгранного тесла. Становится все более очевидным, что один и тот же народ мог употреблять различные формы тесел и что последние не обязательно связывать во всех случаях с тем или иным этносом. Заслуживает также внимания высказанное Гейне-Гельдерном, а позднее Даффом мнение, что наиболее развитые формы плечиковых тесел являются подражанием бронзовым топорам. В связи с этим интересно отметить их распространение в областях, прилегающих к древним очагам металлургии (Северный Индокитай, Южный Китай, Восточная и Центральная Индия), т. е. в областях, где находился основной очаг формирования мон-кхмеров. И все же, со всеми этими оговорками, связь тех или иных форм тесел с большими группами древнего населения Юго-Восточной Азии можно проследить.

Самого пристального внимания заслуживает развиваемая многими зарубежными и советскими исследователями (в том числе и авторами настоящего тома) концепция, согласно которой областью древнейшего расселения предков малайско-полинезийских народов была примыкающая к Тихому океану часть Восточной Азии примерно между устьями Сицзяна и Янцзы. Новейшие археологические данные показывают, что в период развитого неолита (III—II тыс. до н. э.) в этих районах существовали близкие культуры, носители которых выделывали как четырехгранные, так и плечиковые топоры, а также сходные с последними своеобразные ступенчатые тесла, обнаруженные и во многих неолитических местонахождениях Индокитая и Индонезии. Племена, оставившие эти культуры, жили оседло в наземных, возможно свайных, прямоугольных постройках, выращивали клубнеплоды, особенно таро, а цозднее, по-видимому, и различные сорта риса, занимались речным, озерным и морским рыболовством, имели домашних животных (собак, свиней, а потом и буйволов), широко использовали для изготовления всевозможных хозяйственно-бытовых вещей бамбук, строили многовесельные деревянные лодки как для рыбной ловли, так и для транспортных целей. Интересно, что в неолитических погребениях на территории провинции Шаньдун у взрослых мужчин были выломаны передние зубы. Аналогичный обычай, связанный с обрядом инициации, засвидетельствован у многих народов Юго-Восточной Азии, Австралии и Океании, например у аборигенов Тайваня (гаошань), а также у неолитического населения Японии.

Оставившие эти культуры неолитические племена, жившие к югу от Янцзы, в более позднее время упоминаются в древнекитайских источниках под названием «юэ» (по-вьетнамски произносится как «вьет»). Термин этот имел, по-видимому, собирательное значение и мог применяться к племенам, говорившим на разных языках; частое его употребление в сочетании «бай юэ» (буквально «сто юэ») подчеркивает эту собирательность. Среди юэ имелись, по мнению многих советских и зарубежных ученых, древние аустро- незийцы, а также предки вьетов, различных тайских, а быть может, и мон- кхмерских народов. Древние тайские группы правомернее всего искать среди янъюэ, живших в более удаленных от моря районах, на территории современных провинций Хубэй и Хунань. Наибольшую роль в этнической истории вьетов сыграли лоюэ (вьетнамское «лаквьет»), обитавшие на юге Гуанси и на севере Вьетнама. Аустроазиатские племена могли входить в состав дяньюэ, расселенных на территории Юньнани (сокращенное название этой провинции и теперь звучит как «Дянь»). К аустронезийцам относились (по мнению П. Бенедикта, В. Эберхарда, Ч. Бишопа и других исследователей, в том числе авторов настоящего тома) приморские восточные группы юэ, жившие в Фуцзяни (миньюэ), Чжэцзяне (дунъюэ) и Цзянсу (уюэ).

В хозяйственно-культурном отношении древние юэ действительно очень напоминали народы Индонезии и Океании. Археологические и письменные источники в сопоставлении с этнографическими материалами дают возможность предположить, что юэ, как и их аустронезийские потомки в Индокитае и Индонезии, занимались мотыжным земледелием, возделывая преимущественно клубнеплоды (таро, ямс и др.), бананы и рис, а также рыболовством. Из домашних животных они тоже разводили собак и свиней, а возможно и кур. Юэ жили в свайных прямоугольных домах, носили одежду типа набедренной повязки и распашного халата-кимоно, частично изготовлявшуюся из луба (наподобие полинезийской тапы). По свидетельству древнекитайских хроник, они татуировали тело, использовали лодки в качестве основного средства передвижения, украшая их носы резными изображениями драконов. Дальнейшие пути расселения тех групп юэ, которые были предками позднейших аустронезийских (малайско-полинезийских) народов, остаются не вполне ясными. Возможно, что с Азиатского материка они попали на Тайвань, где их отдаленными потомками являются народы гаошань. Здесь волна переселенцев разделилась на два потока. Один из них мог направиться на север — через Рюкю на юг Японии, дав там начало известным нам по японским хроникам племенам хаято и кумасо. Именно так в эту страну проникли, скорее всего, южномонголоидные расовые компоненты, широко распространенные среди японцев, так же как южные (аустронезийские) элементы в их языке. Другой поток имел южное направление. С ним аустронезийцы могли через Филиппины расселиться по всей Индонезии, а впоследствии и по Океании; некоторые их группы уже из Индонезии впоследствии снова могли попасть на материк в районе Вьетнама (чамы) и Малакки (малайцы). Другим возможным путем расселения аустронезийцев было их движение к юго-западу вдоль берегов Южно-Китайского моря и дальше через восточные районы Вьетнама на юг Индокитая, откуда уже морем они попали в Индонезию. Можно привести немало археологических, антропологических, лингвистических, историко-географических и других аргументов как в пользу первого* так и в пользу второго пути расселения. Некоторая архаичность восточноиндонезийских языков по сравнению с западноиндонезийскими и постепенный переход от индонезийских языков к меланезийским на востоке Индонезии свидетельствуют в пользу приоритета чисто островного (тайваньско- филиппинского) пути, тесные же этнические связи между горными индонезийскими (по языку) и мон-кхмерскими племенами Вьетнама лучше согласуются с расселением аустронезийцев материково-островным путем (вдоль берегов Индокитая в Индонезию). Скорее всего, картина этого расселения была очень сложной, пути передвижения некоторых этнических групп, пролегавшие как по островам, так и по материку, неоднократно скрещивались и переплетались, в разные исторические периоды происходили обратные миграции (например из Индонезии на Филиппины, на юг Вьетнама, на Хайнань на Малакку).

Чем были вызваны все эти грандиозные передвижения? Ответ на поставленный вопрос следует искать прежде всего в тех социально-акономических процессах, которые, вероятно, имели место у племен южной части Восточной Азии в период развитого неолита (конец III — начало II тыс. дон. э.).Именно в это время здесь в очень благоприятных естественно-географических условиях влажных субтропиков развилось на базе неолитической техники описанное выше комплексное земледельческо-животноводческое хозяйство. В приморских районах к этим отраслям экономики добавлялось еще морское рыболовство и собирательство «даров моря» (съедобных моллюсков, ракообразных, иглокожих и т. п.), что в свою очередь стимулировало развитие мореходства. Этот экономический подъем, представлявший собой, как и в других странах, мира, настоящую «неолитическую революцию», привел, в свою очередь, к увеличению численности населения и к росту его хозяйственной, общественной и культурной активности, проявившейся, в частности, и в миграциях. Проникая на юг Индокитая, а затем в Индонезию и на Филиппины, древние аустронезийские племена застали там сравнительно немногочисленное население, незнакомое с земледелием или только начавшее переходить к нему от присваивающего охотничье-собирательского хозяйства. Эта относительная хозяйственная отсталость ранненеолитических племен Индокитая и в еще большей мере Индонезии и Филиппин была обусловлена главным образом замедленными темпами социально-экономического развития в условиях девственных тропических лесов. Во II тыс. до н. э. на всем пространстве Юго- Восточной Азии, от Бирмы на западе до Филиппин на востоке, развернулось смешение и хозяйственно-культурное взаимодействие аборигенного негро- австралоидного населения, говорившего, возможно, на языках папуасского типа, с постепенно расселявшимися с севера южномонголоидными аустро- азиатами и аустронезийцами.

Археологические и историко-этнографические данные позволяют нам восстановить многие характерные особенности хозяйства, общественного строя, культуры и быта неолитических племен Юго-Восточной Азии в период рас селения в Индокитае, Индонезии и на Филиппинах аустроазиатов и аустронезийцев. На севере Вьетнама новейшие археологические материалы позволяют проследить хозяйственное и культурное развитие местных племен — вероятных предков лаквьетов (лоюэ) — начиная с мезолита (хоабинь и бакшон) вплоть до бронзового века. Большой интерес в этом отношении представляет неолитическая мастерская у деревни Донгкхой в провинции Тхань- хоа (примерно в 170 км к югу от Ханоя), изученная в 1960—1961 гг. археологами ДРВ совместно с П. И. Борисковским. Мастерская эта относится к более позднему времени, чем бакшонская культура, но более раннему, чем культура топоров с плечиками, т. е. к периоду, который во Вьетнаме, да и во всей Юго-Восточной Азии, долго оставался очень слабо изученным. Среди находок из Донгкхоя имеется много базальтовых отщепов и заготовок для каменных орудий, несколько небольших четырехгранных шлифованных топоров (см. рисунок на стр. 40). Обнаружены также обломки примитивной керамики. Плечиковые топоры отсутствуют.

Неолитические памятники, во многом сходные с северовьетнамскими, обнаружены также в последние годы на западе Таиланда и на севере Малакки. В пещере Онгба и на стоянке Банкао между Меклонгом и Квеноем (недалеко от границы с Малайей) найдены шлифованные топоры различных типов — большей частью четырехгранные, но иногда и плечиковые, а также керамика, сделанная частично вручную способом налепа, частично же на гончарном круге. Некоторые глиняные сосуды—гладкие, со следами лощения, другие украшены шнуровым или текстильным орнаментом. Инвентарь и посуда из западного Таиланда обнаруживают большое сходство, доходящее почти до полной идентичности, с находками из неолитической стоянки Чуача и других местонахождений того же периода на севере Малакки, описанных Г. Си- векинг в 1954 г. В этом случае можно поставить вопрос о принадлежности обеих культур — западнотаиландской и северомалаккской — одной и той же этнической группе, постепенно продвигавшейся на юг. Вряд ли можно сомневаться, что она была мон-кхмерской.

Среди древних племен этой группы имела место определенная хозяйственно-культурная дифференциация, обусловленная неравномерностью темпов социально-экономического развития в различных естественно-географических условиях. Наиболее плодородные долины крупных рек — Хонгха, Меконга, Салуина, Менама, Иравади и др.— по-видимому, занимали оседлые, тогда еще мотыжные, земледельцы тропического пояса, которые были предшественниками, а в значительной степени и предками таких крупных народов, как вьеты, кхмеры (камбоджийцы), моны и некоторые другие. В прибрежной полосе обитали преимущественно рыболовческо-собирательские группы, этнографический облик которых был, вероятно, сходен с позднейшими «морскими кочевниками»—береговыми джакунами и маукенами Малайи, Таиланда и южной Бирмы. Во внутренних, особенно в гористых, районах уже тогда сосредоточивались, надо думать, племена собирателей и охотников тропических лесов, этнографически близкие к сеноям, семангам и некоторым группам горных монов, кхмеров и индонезийцев Вьетнама, Камбоджи, Лаоса и Таиланда.

Аналогичная хозяйственно-культурная дифференциация имела место и в Индонезии. Индонезийский этнограф Я. Аве связывает с ранненеолитическими негро-встралоидными племенами III тыс. до н. э. такие хозяйственные навыки, как выращивание таро и ямса, бананов, хлебного дерева, кокосовой и саговой пальм, разведение в продовольственных целях собак и свиней, использование в пищу дуриана и некоторых других дикорастущих плодов. К развитым неолитическим культурам II тыс. до н. э., принадлежавшим уже древним аустронезийцам, этот ученый относит .выращивание риса (первоначально суходольного), ячменя, сахарного тростника, различных видов овощей и фруктов (тыквы, мангустана, нангка, .рамбутана, дуку и др.), разведение буйволов и кур, изготовление керамики, развитие судостроения и мореплавания. Аве справедливо указывает, что многие из перечисленных культурных растений (таро, сахарный тростник, банан, хлебное дерево, саговая пальма), несомненно, происходят из Юго-Восточной Азии. В Южной или Юго-Восточной Азии началось также в неолитическое время культивирование риса. Из домашних животных к той же географической зоне относятся некоторые породы свиней, происходящие от индийского дикого кабана, буйволы и куры.

Расселение древних аустронезийцев по островам Индонезии началось, по-видимому, в первой половине II тыс. до н. э. Некоторые лингвисты, опираясь на данные глотто-хронологического анализа, относят начало распада малайско-полинезийской языковой общности к середине II тыс. до н. э., а другие — к еще более раннему времени. Первых аустронезийских пришельцев в Индонезию в зарубежной науке часто называют протомалайцами. Термин этот, введенный в употребление швейцарскими этнографами и антропологами Ф. и П. Саразинами, неудачен. Так, эти авторы противопоставляли «протомалайцев» более поздним переселенцам с материка Юго-Восточной Азии—«дейтеромалайцам», проводя между теми и другими резкую антропологическую и историко-этнографическую границу, к чему, как увидим ниже, нет достаточных оснований. Во всех отношениях правильнее и проще говорить об индонезийцах, расселявшихся по Индонезии и Филиппинам несколькими последовательными волнами. Индонезийские языки, как известно, составляют одну из ветвей аустронезийской (малайско-полинезийской) семьи.

Надо также иметь в виду, что в настоящее время в Индонезийской республике термин «малайцы» употребляется только для обозначения населения Малайи, а население Индонезии называют индонезийцами.

Итак, в начале II тыс. до н. э. древнейшие индонезийские племена появились как в Индонезии, так и на Филиппинах, распространяя неолитические культуры с четырехгранными шлифованными топорами в качестве одного из ведущих типов орудий. Гейне-Гельдерн, а следом за ним и современный индонезийский историк культуры Р. М. Сучипто Вирьосупарто считают, что племена эти выращивали таро и ямс, а позднее, возможно, и рис, употребляли во время сбора урожая каменные жатвенные ножи с отверстиями, приготовляли ячменное и рисовое пиво, разводили свиней и крупный рогатый скот, в особенности буйволов, которых использовали и при жертвоприношениях, применяли на охоте стрелометательную трубку (сумпитан), умели пользоваться гончарным кругом, изготовляли материю из луба, жили в прямоугольных свайных домах, часто имевших седловидные крыши (как у современных минангкабау), сооружали мегалитические памятники над могилами своих покойников, украшали жилища, лодки, различные бытовые и куль- товые вещи резьбой по дереву. Основной социально-экономической ячейкой древних индонезийцев была, как можно предполагать, материнскородовая община.

Поздний неолит конца II — начала I тыс. до н. э. в Юго-Восточной Азии часто называют мегалитическим периодом. К этому времени относятся наиболее древние надмогильные сооружения разных областей Индокитая и Индонезии, имеющие вид каменных ступенчатых пирамид или ступенчатых террас на склонах гор. Наиболее известные сооружения такого рода в Индонезии — грандиозные мегалитические памятники в Лебак Сибедуге на западе Явы и в горах Янг на востоке того же острова. Специально изучавший эти памятники Сучипто подчеркивает их местный, самобытный характер: он указывает, например, что в отличие от аналогичных построек Индии, в индонезийских мегалитах обычно находят под их основанием урны с прахом покойников.

Архитектурные приемы, выработанные древними индонезийскими зодчими, применялись и при возведении средневековых монументальных памятников, например знаменитых храмов Боробудура и Прамбанана на Яве. Сучипто считает, что к неолитическому времени можно отнести истоки многих других специфических явлений индонезийского искусства, в частности театра плоских кожаных кукол ваянг пурва и оркестра гамелан (о них.

Неолитические памятники довольно многочисленны и на Филиппинах. Филиппинские ученые пытаются связать их с определенными расовыми и этническими группами, проникавшими на острова различными путями и в разные исторические периоды. Г. О. Бейер датирует II тыс. до н. э. миграционный поток, к которому он относит памятники, содержащие плечи- ковые топоры, ступенчатые тесла и различные изделия из нефрита, очень сходные с находимыми в неолитических стоянках материковой части Восточной Азии. Как указывалось выше, хотя и нельзя в любом случае считать плечиковые топоры бесспорным указателем на аустроазиатскую принадлежность их носителей, тем не менее ареалы аустроазиатов и древних культур плечиковых топоров в значительной мере совпадают. Наличие на Филиппинах плечиковых топоров заставляет, естественно, поставить вопрос о былом пребывании здесь аустроазиатов (мон-кхмеров). Гипотеза эта, казалось бы, может быть обоснована и тем, что в языках филиппинских народов, относящихся к индонезийской ветви малайско-полинезийской семьи, некоторые лингвисты прослеживают, как и в японском языке, мон-кхмерские элементы, а на Тайване среди гаошань имеются якобы группы, сохранившие аустроазиатскую речь. Однако возможно, что все эти явления объясняются не реальным участием аустроазиатов в этнической истории филиппинцев, японцев или гаошань, а древним родством всех аустрических языков и сохранением до наших дней различных переходов между ними.

Нет оснований, как мы уже знаем, и плечиковые топоры приписывать только аустроазиатам, которые вряд ли выходили когда-либо к берегам Тихого океана в районе Тайваня и Филиппин. Зато очень вероятно, что на эти острова попала какая-то группа древних юэ из Юго-Восточного Китая, принесшая с собой и плечиковые топоры, и ступенчатые тесла, и нефритовые изделия, и многие другие хозяйственно-культурные особенности, общие для древних аустронезийцев и аустроазиатов. Это допущение хорошо согласуется и с гипотезой о раннем расселении части юэ через Тайвань на Филиппины, а затем и в Восточную Индонезию. Подобная гипотеза не исключает, конечно, и того, что позднее — уже в середине II тыс. до н. э.— на Филиппины, на этот раз опять с юга, со стороны Палавана и Калимантана, проникли новые волны индонезийцев, принесшие с собой четырехгранные топоры и все те этнографические особенности, о которых мы упоминали при описании неолитических культур Индонезии.

К первой половине II тыс. до н. э., по новейшим данным радиокарбоннога анализа, относится также начало заселения аустронезийцами Микронезии, откуда они, возможно, позднее распространились по Океании. Радиокарбон свидетельствует о пребывании людей на Марианских островах в XVI в. до н. э. Весьма вероятно, что древнейшие группы аустронезийцев попали в Микронезию именно с Филиппин. По антропологическому составу (южномонголоидный с сильными австралоидными примесями) население Филиппинского архипелага, как и Восточной Индонезии, стоит ближе к полинезийцам и микронезийцам, чем население других районов Индонезии, да, пожалуй, и всей Юго-Восточной Азии. Из области древнего расселения предков аустронезийцев — миньюэ на восток направлялись последовательные волны, часть которых во II тыс. до н. э. через Филиппины и северо-восток Индонезии проникла в Микронезию и на север Меланезии, а затем и в Полинезию. Иа сельскохозяйственных растений у полинезийцев и микронезийцев наиболее распространено было таро. Рис, по мнению многих исследователей, был им неизвестен. В связи с этим интересно отметить, что и многим филиппинским народам первоначально было известно таро, которое позднее заменил рис. У бонтоков на севере Лусона до настоящего времени существуют земледельческие обряды, в которых фигурирует таро. А. Е. Дженкс сообщает о культурном герое этого народа по имени Лумауиг, который, по преданию, научил людей выращивать таро. Имя «Лумауиг» очень напоминает имя культурного героя полинезийцев «Мауи» (звук «г» филиппинских языков в полинезийских отсутствует). Дальнейшие исследования должны показать, насколько верны все эти предположения, пока еще очень далекие от полной достоверности из-за крайне слабой археологической изученности Филиппин по сравнению с другими странами Юго-Восточной Азии.