Этнографический блог о народах и странах мира их истории и культуре

Самые интересные заметки

РЕКЛАМА



Социально-экономический строй народов Северного Кавказа в XVIII-начале ХІХ в.
Этнография - Народы Кавказа

Наши сведения о хозяйственном и общественном строе народов Северного Кавказа в XVIII — начале XIX в. значительно полнее и достовернее, чем за предшествующий период их истории. Это объясняется прежде всего усилением политических, экономических и культурных связей с Россией, в результате чего в русской литературе и особенно в различных документах того времени появляются многочисленные и разнообразные известия о Кавказе и народах, его населяющих.

Как и в предшествующий период, основным занятием населения являлось сельское хозяйство, сочетавшее обычно земледелие и скотоводство, но с различным соотношением этих отраслей в зависимости от местных условий. Полеводство и садоводство достигли наибольшего развития в Дагестане, особенно в его плоскостной части, у ряда адыгейских племен, проживавших по Черноморскому побережью и по нижнему течению Кубани, а также в Чечне (Ичкерия). Скотоводство, в частности коневодство, играло ведущую роль в хозяйстве кабардинцев, абазин, ногайцев, имевших в своем распоряжении обширные пастбища по Кубани и Тереку. У балкарцев, карачаевцев, осетин и других народов, обитавших в горах Центрального Кавказа, из-за недостатка земли полеводство было слабо развито, своего хлеба не хватало и преобладал мелкий рогатый скот.

Такое же положение наблюдалось и в раде мест опорного Дагестана. В общем скотоводство у горцев Северного Кавказа являлось важнейшей отраслью хозяйства, и даже в районах со сравнительно развитым земледелием скот и продукты скотоводства составляли главное богатство жителей.

Техника земледелия была в общем весьма примитивная, а скотоводство носило экстенсивный характер, основываясь, как и в глубокой древности, на подножном корму и сезонных перекочевках скота с зимних пастбищ на летние и обратно. Значительную роль продолжали играть такие древние занятия населения, как охота и пчеловодство.

Экономическая отсталость народов Северного Кавказа выражалась и в слабом развитии у них обрабатывающей промышленности. Подавляющая часть продуктов земледелия и скотоводства вплоть до XIX в. перерабатывалась в том самом хозяйстве, где они добывались. Правда, кроме домашних промыслов, народы Северного Кавказа давно уже знали ремесло, отдельные отрасли которого достигли к этому времени большого совершенства у народов Дагестана, адыгейцев, кабардинцев, но дальше этих наиболее простых и примитивных форм промышленности экономическое развитие на Северном Кавказе не пошло до тех пор, пока этот край не был окончательно присоединен к России.

Преобладание на Северном Кавказе вплоть до начала XIX в. домашней промышленности, которая составляет необходимую принадлежность натурального хозяйства, уже само по себе свидетельствовало о низком уровне общественного разделения труда, являющемся главной основой для развития обмена и торговли. В источниках XVIII — начала XIX в. указывается* что у кавказских горцев в это время господствовало натуральное хозяйство, торговля внутри племен и между племенами носила по преимуществу меновой характер, собственной денежной системы не существовало. В качестве всеобщего эквивалента у большинства горцев выступал скот, реже холст2 хлопчатобумажная ткань, соль, металлические котлы и другие особо нужные и ценимые товары. Внешняя торговля, которая с XVIII в. играла в жизни горцев все большую и большую р'оль, также носила главным образом меновой характер.

Слабое развитие обрабатывающей промышленности и торговли обусловило, в частности, почти полное отсутствие у местного населения городов. Исключением в известной мере являлся Дагестан, в прикаспийской части которого продолжал существовать древний Дербент и игравшие важную роль поселения городского типа — Тарки и Эндери, да в горах имелся такой своеобразный ремесленный центр, как Кубачи. На Северо-Западном Кавказе значение местных городов приобрело лишь несколько торгово-ремесленных поселений на Таманском полуострове и нижней Кубани (Тамань, Темрюк, Коныл).

При рутинной технике и господстве натурального хозяйства изменения в экономике местного населения происходили чрезвычайно медленно. Одни и те же отрасли хозяйства на протяжении многих веков оставались, основным занятием населения, мало прогрессируя в своем внутреннем развитии. Хозяйственная замкнутость и изолированность от внешнего мира, являвшаяся в известной мере результатом не только природных условий, но и неблагоприятно сложившейся внешнеполитической обстановки, выражавшейся прежде всего в агрессии и господстве отсталых восточных деспотий (султанской Турции с ее вассалом — Крымским ханством и Ирана)  придали экономике кавказских горцев некоторые черты застойности.

Сравнительно низкий уровень экономического развития обусловил и относительную отсталость социальных отношений у народов Северного Кавказа накануне их окончательного вхождения в состав России. В XVIII— начале XIX в. господствующими были феодальные отношения, опутанные густой сетью патриархально-родовых пережитков. Сохранение у кавказских горцев вплоть до XIX в. многих порядков и обычаев родового строя (кровной мести, левирата, аталычества, побратимства и т. д.) является важным указанием на крайне замедленный процесс социально-экономического развития за все шесть веков после монгольского нашествия.

Несмотря на то, что разложение первобытнообщинного строя началось у племен Северного Кавказа еще в эпоху бронзы, а накануне монгольского нашествия у большинства из них уже царила феодальная раздробленность, последующее развитие шло настолько медленно, что не дало возможности феодальным отношениям достаточно вызреть и освободиться от прикрывавшей их патриархальной оболочки.

О примитивности и недостаточной развитости феодализма на Северном Кавказе свидетельствовало и сохранение здесь вплоть до XIX в. рабства и работорговли. Главным дсточником рабства оставался захват людей в плен. Рабы не только использовались в домашнем хозяйстве, но и являлись одним из наиболее ценных товаров. Горская знать 'часто предпринимала набеги на соседние племена и русские поселения с целью захвата пленных, которых затем обращали в рабов. И в этой связи приходится отметить отрицательное влияние на социально-экономическое развитие горцев с одной стороны Ирана, с другой — Крымского ханства и султанской Турции, которые особенно поощряли рабство и работорговлю на Кавказе. По всему Черноморскому побережью Кавказа, находившемуся в руках Турции, шла бойкая торговля рабами — пленными жителями Кавказа, которых горская знать продавала турецким купцам.

Однако было бы неверно преувеличивать роль сохранившихся у горцев в XVIII— начале XIX в. дофеодальных отношений — патриархально-родового уклада. Ибо не это уже определяло существо социальных отношений, сложившихся у народов Северного Кавказа к этому времени. Горское общество давно уже было расколото на два антагонистических класса — на патриархально-феодальную знать и на крестьянство, которое находилось в разной степени личной зависимости и подвергалось различным формам феодальной эксплуатации, прикрывавшейся патриархальными обычаями и традициями.

Наличие двух основных классов феодального общества четко прослеживается у (многочисленных адыгейских племен, кабардинцев, карачаевцев, балкарцев, абазин, ногайцев, осетин (особенно Дигорского и Курта- тинского ущелий), а также у большинства народностей Дагестана, входивших в такие типично феодальные образования, как шамхальство Тар- ковское, уцмийство Кайтагское, ханства Дербентское, Аварское, Казику- мухское, Кюринское, Мехтулинское, майсумство Табасаранское и другие, более мелкие феодальные владения. Для всех этих народностей родовой строй являлся уже пройденной ступенью; они прочно встали на путь феодального развития и даже сделали на этом пути определенные успехи, пройдя от этапа, характеризуемого господством отработочной ренты, к этапу, характеризуемому господством более прогрессивной формы феодальной ренты — ренты продуктами.

Анализ адатов кавказских горцев, в которых обычное право зафиксировало крестьянские повинности в пользу феодалов, показывает, что наиболее распространенной формой ренты к началу XIX в. у всех народов Северного Кавказа являлась продуктовая рента, которая успела отчасти вытеснить отработочную ренту, но сама нигде не была заменена денежной рентой. Преобладание на Северном Кавказе в XVIII — начале XIX в. продуктовой ренты, с одной стороны, свидетельствует о том, что феодализм достиг здесь уже определенной ступени развития, а с другой стороны, объясняет нам основную причину той застойности, которой характеризуется социально-экономический строй горцев Кавказа накануне их окончательного присоединения к России. Как показал К. Маркс, «рента продуктами предполагает более высокий (по ^равнению с предшествующей ей отработочной рентой.— В. Г.) культурный уровень непосредственного производителя, следовательно, более высокую ступень развития его труда и общества вообще...» 17. Но вместе с тем рента продуктами, «...благодаря необходимому при ней соединению сельского хозяйства и домашней промышленности, благодаря тому, что при ней крестьянская семья приобретает почти совершенно самодовлеющий характер вследствие своей независимости от рынка, от изменений производства и от исторического движения стоящей вне ее части общества, коротко говоря, благодаря характеру натурального хозяйства вообще, эта форма как нельзя более пригодна для того чтобы послужить базисом застойных состояний общества, как это мы наблюдаем, напр., в Азии» 18.

Наличие у горцев Северного Кавказа в XVIII —начале XIX в. отработочной и продуктовой рент является самым очевидным доказательством существования у них в это время феодальных форм эксплуатации и феодальной собственности на землю, составляющей основу феодального способа производства. Хотя в источниках XVIII — начале XIX в. и, в частности, в адатах горцев, бесспорно говорится о наличии различных видов феодальной ренты, являющейся экономической реализацией феодальной собственности на землю, однако сама эта собственность четкого юридического оформления в обычном праве и источниках того времени не получила. Это послужило одной из причин того, что царские чиновники, а за цими и многие исследователи поземельных отношений кавказских горцев пришли к неверному выводу об отсутствии якобы на Северном Кавказе у местного населения до прихода русских земельной собственности вообще, феодальной в особенности. Не имея возможности отрицать наличие у народов Северного Кавказа крестьянских повинностей в пользу феодалов в виде барщины и оброка (т. е. Отработочной и продуктовой рент), они ооъяснили их существование только личнои зависимостью крестьян от владельцев.

Не отрицая того, что внеэкономическое принуждение играло- и в условиях горского феодализма определенную роль, мы, однако, никак не можем свести лишь к нему существо феодальных отношений у народов Северного Кавказа. Наоборот, следует подчеркнуть, что на Северном Кавказе в XVIII — начале XIX в., как и в других странах, феодальная зависимость и эксплуатация крестьян являлись следствием возникновения феодальной собственности на землю.

Как ни маскировалась у кавказских горцев феодальная собственность на землю, (проследить ее существование вполне возможно. Начать с того, что у кабардинцев, феодальный строй которых был типичным для многих народов Северного Кавказа, главными собственниками земли, согласно адату, 'считались князья, которые в русских источниках XVIII— начала XIX в., в том числе и в официальных документах, обычно именовались «владельцами». У адыгейских племен, имевших князей,— бжедугов, те- миргоевцев, бесленеевцев и т. д., — князья также получили по адату особые права на землю, выделяя себе лучшие места под пашню, сенокос и пастбища. Эти же права (присвоили себе первостепенные уорские (дворянские) фамилии у абадзехов, шапсугов и натухайцев, составлявших в XVIII— начале XIX в. группу адыгейских племен, не имевших князей.

Крупными землевладельцами выступают перед нами, по материалам обычного права, ханы и беки Дагестана, тоже нередко именовавшиеся в русских официальных документах XVIII—XIX вв. «владельцами»-

Феодальная собственность на землю выступала у горцев Кавказа, как и феодальные отношения вообще, так сказать, не в чистом виде, а прикрываясь патриархальной оболочкой. В этой связи следует обратить внимание на то, что формальными владельцами земли по обычному праву горцев считались не отдельные феодалы, а феодальная «фамилия», или «род» 19. Так, вся территория Кабарды была поделена в XVIII— начале XIX в. между шестью «фамилиями» (четыре в Большой Кабарде и две в Малой Кабарде), которые вели свое происхождение от общего родоначальника. У карачаевцев монополия земельной собственности была закреплена обычным правом за «фамилией» Крымшамхаловых, которой все карачаевцы платили поземельную подать. У кумыков точно такое же положение занимал в XVIII—начале XIX в. «род» шамхалов тарковских, к которому принадлежало большинство кумыкских беков.

Род уцмиев кайтагских, нуцалов (ханов) аварских, ханов казикумух- ских (лакских) и других феодальных властителей Дагестана являлся (вм'есте с происходившими от него беками) главным собственником земли в пределах данного политического образования.

Сохранение в условиях господства феодалов общинного землевладения уже не могло серьезно помешать горской знати расхищать народную землю. Феодалы, присваивая себе в собственность лучшие земельные угодия, не отказывались в то же время от пользования и общинной землей. Во- многих районах Дагестана и в Адыгее местная знать предпочитала не выходить окончательно из общины и требовала себе при земельных переделах особый пай. Так, например, у адыгейцев князья при переделах получали одну треть, а иногда и больше, всех пастбищных и пахотных земель данной общины. Вместе с тем адыгейские князья присвоили себе право распределять при переделах земельные участки, что они обычно делали в присутствии сельских старшин. Таким образом, общинные порядки здесь в значительной мере прикрывали наличие класса привилегированных землевладельцев феодального типа.

Поскольку в горах было мало пахотных земель и часть их принадлежала на правах трудовой заимки индивидуальным мелким владельцам, горская знать старалась присвоить себе главным образом общинные пастбища. Присвоение пастбищных земель облегчалось тем обстоятельством* что они в большей мере были как бы ничьими; границы общинных пастбищ не были так точно определены, как границы пахотных земель. В то же время пастбищные земли не требовали такой предварительной обработки и специального присмотра, как пахотные участки, которые в горах нередко создавались в результате больших трудовых затрат (очистка от камней, леса, кустарников, а иногда и искусственное нанесение почвы на скалистые горы) и нуждались в постоянном уходе. Важное же экономическое значение пастбищных земель определялось тем, что во многих горных районах основной отраслью хозяйства было скотоводство. Поэтому тот, кто в горах являлся обладателем лучших пастбищ, фактически сосредоточивал в своих руках и главное богатство горцев — скот и приобретал таким образом власть над своими соплеменниками.

Исторические документы и народные предания говорят о том, что период XVIII — начало XIX в. характеризуется на Северном Кавказе особенно интенсивным разграблением общинных земель и закрепощением ранее свободных общинников. Следует, однако, подчеркнуть, что процесс феодального разграбления общинных земель при всей его интенсивности не привел на Северном Кавказе к полной ликвидации общинных порядков и окончательному закрепощению непосредственных производителей. Почти во всех горских обществах вплоть до начала XIX в. сохранилась значительная прослойка незакрепощенных крестьян-общинников. Особенно большой процент они составляли у так называемых «демократических» адыгейских племен (абадзехов, шапсугов, натухайцев) на Западном Кавказе и в «вольных обществах» Дагестана на Восточном Кавказе. Вместе •с тем и эти формально свободные крестьяне-общинннки в условиях общего господства феодализма на Северном Кавказе являлись в известной мере феодально зависимыми людьми. Так, адыгейские тфокотли , часто именуемые в русских источниках «простым свободным народом» и являющиеся по своему социальному положению крестьянами-общинниками, согласно адатам, записанным в 40-х годах XIX в., признавали «в некоторой степени» над собой власть князей и дворян, платили им «калым за промен на меновых дворах... леса и других своих продуктов» и выполняли ряд других повинностей20. Такими же, по существу полусвободными крестьянами являлись в своей массе и дагестанские уздени. Их положение в «вольных» обществах отличалось сравнительно большей свободой, чем в феодальных владениях Дагестана. Но и уздени «вольных» обществ находились в той или иной степени зависимости от местной знати и соседних хаиов.

В связи с разложением общинного строя и развитием1 феодализма среди тфокотлей Адыгеи и узденей Дагестана в XVIII — первой половине XIX в. происходил процесс социального расслоения. Верхушечная, зажиточная часть их превращалась в феодалов, которые вступали в конкурентную борьбу со старой знатью. Об этом будет подробнее сказано ниже, при характеристике развернувшейся на Северном Кавказе борьбы горцев против колониальной политики царизма.

Представление о том, что тфокотли Адыгеи, уздени Дагестана и аналогичные им социальные группы других горских областей Кавказа являлись совершенно свободными непосредственными производителями, создавалось в значительной мере потому, что их феодальная эксплуатация и зависимость прикрывались в еще большей степени, чем эксплуатация остальных категорий горского крестьянства, пережитками дофеодальных отношений. Используя, в частности,' обычай родовой и общинной взаимопомощи, ' горская зн&ть привлекала крестьян-общинников «по приглашению» или «по доброй воле» к выполнению различного рода работ в своем хозяйстве.

Господство феодальных отношений на Северном Кавказе нашло свое яркое отражение в том, что многие порядки и институты родового строя уже полностью трансформировались в XVIII — начале XIX в., изменили свою прежнюю социальную сущность и были приспособлены господствующим классом к обслуживанию его интересов.

Такую трансформацию претерпел, например, широко распространенный у всех горцев Кавказа обычай кровной мести. Господствующий в родовом строе принцип равного возмездия «око за око, зуб за зуб» был горской знатью в условиях феодализма превращен в свою противоположность, которую можно приблизительно сформулировать следующим образом: «за око — два ока, за зуб — всю челюсть». Плата за кровь члена господствующего класса во всех горских обществах во много раз превосходила цену крови рядового горца. У кабардинцев же цена крови члена княжеской фамилии была столь высокой и включала в себя столь редкие и ценные предметы (например, дорогое и редкое оружие, кольчугу и т. п.), что было практически невозможным расплатиться за кровь убитого князя. В. результате кабардинское обычное право установило жесткое правило — если убийца князя не принадлежал к княжескому сословию, то он вместе со всей фамилией выдавался на поток и разграбление родственникам уби- того князя, которые обычно превращали всех членов такой фамилии в рабов и распродавали их за пределами Кабарды. Поэтому не только простой кабардинец, но даже первостепенный уорк (знатный дворянин) никогда не решался поднять руку на кабардинского князя. Не решались это сделать и подвластные кабардинским князьям карачаевцы, балкарцы, осетины и другие горцы Северного Кавказа. Опираясь на такой порядок кровной мести, кабардинские князья могли безнаказанно грабить и притеснять, подвластный им народ.

Аналогичное изменение претерпел и другой обычай розового строя — «барантование», заключавшийся в самовольном взятии потерпевшим у своего обидчика скота или другого имущества с целью заставить его дать должное удовлетворение. В условиях родового быта эта мера ее являлась чьей-либо особой привилегией; она содействовала скорейшему и справедливому урегулированию возникших конфликтов, принуждая обидчика искать примирения с потерпевшим от него лицом, который после удовлетворения своей претензии возвращал взятое в качестве баранты имущество.. Совершенно иной характер этот обычай приобрел при господстве феодалов, которые присвоили себе преимущественное право барантования и сделали его важнейшим; средством подчинения народных масс. Любой неугодный поступок или непослушание являлся для горской знати поводом к барантованию, причем, как правило, забарантованное имущество (по- прежнему главным образом скот) не возвращалось владельцу, ибо рассматривалось теперь не как залог, а как штраф за нанесенную якобы обиду.

Чрезвычайно любопытные изменения претерпел в условиях феодализма старинный обычай воспитания детей вне родительской семьи, известный на Кавказе под названием аталычества. Корни этого обычая уходят в глубь родового строя, когда он имел всеобщее распространение. В феодальный период обычай отдачи детей на воспитание в другую семью* сохранился па Северном Кавказе лишь у господствующего класса. Здесь аталычество приняло двоякую форму. С одной стороны, оно стало своеобразным видом развития и укрепления связей внутри феодального класса, с другой стороны, этот обычай превратился в одну из дополнительных повинностей крестьян.

У адыгейцев и кабардинцев, например, князья отдавали детей на воспитание своим вассалам — первостепенным уоркам, которые, в свою очередь, отдавали своих детей на воспитание уоркам, являвшимися их вассалами. При этом феодалы отдавали нередко своих детей на воспитание и к другим народам, устанавливая выгодные для них связи с социальной верхушкой этих народов. Так, кабардинские князья отдавали своих сыновей на воспитание балкарским, карачаевским, абазинским и осетинским феодалам, находившимся в зависимости от них. Вместе с тем кабардинские и адыгейские князья в период зависимости от крымских ханов сами охотно брали к себе на воспитание ханских сыновей. Таким образом, обычай аталычества способствовал укреплению связей между вассалом и сюзереном, которые на Северном Кавказе вплоть до XIX в. были недостаточно прочными, так каг; в условиях царившей здесь феодальной раздробленности вассал всегда мог покинуть своего сюзерена и перейти на службу к другому.

Но если передача детей на воспитание в пределах феодального класса была одинаково выгодна и вассалу и сюзерену и приводила к установлению между их семьями родственных связей, то совсем иначе обстояло дело, когда дети феодалов передавались на воспитание в крестьянскую семью. В этом случае воспитание чужих детей из добровольного акта превращалось в известной мере в повинность, которую крестьяне несли в пользу своих владельцев.

В тяжелую для горского крестьянства повинность превратился в феодальный период и обычай гостеприимства, которым издавна славился Кавказ. Приезжавшие в гости к феодалу лица вместе со своими слугами и лошадьми фактически поступали на полное содержание крестьян, зависящих от данного хозяина. Если учесть, что бездельничавшие горские феодалы значительную часть своего времени проводили в поездках, гостя подолгу друг у друга, то станет ясно, сколь обременительным для крестьян было гостеприимство их господ.

С обычаем гостеприимства в древности был определенным образом связан и повсеместно распространенный на Кавказе обычай куначества, согласно которому два лица, принадлежавших к различным родам и даже племенам, обязывались оказывать друг другу всяческую помощь и защиту21. Пока горское общество не разделилось на классы, кунаки являлись равными по своему социальному положению людьми и их отношения строились на началах подлинной взаимопомощи. Но с развитием феодальных отношений положение резко изменилось. - Куначество теперь часто являлось уже не союзом двух равноправных лиц, а покровительством влиятельного члена общества более слабому. Представители горской знати, оказывая покровительство кому-либо, принимая его в «кунаки», получали вместе с тем право взыскивать штрафы с лиц, наносивших обиду кунаку. Сам же кунак при этом превращался в зависимое от покровителя лицо* в его клиента. Таким образом, кавказское куначество в условиях феодализма превратилось в своеобразную форму патроната, которой широко пользовалась горская знать в своих интересах.

Можно было бы и далее продолжить рассмотрение вопроса о трансформации патриархально-родовых институтов в условиях феодального строя существовавшего у большинства кавказских горцев накануне окончательного присоединения их к России в XVIII — начале XIX в., но и приведенных материалов достаточно для того, чтобы судить, насколько глубоко проник процесс феодализации в горский быт.

Преобразуя на свой лад патриархальные учреждения и обычаи, горский феодализм сделал их, как мы видим, одной из форм своего развития, придавшей феодальным отношениям на Северном Кавказе ту специфику, которая дает нам основание характеризовать их как феодально-патриархальные.

Именно патриархальная оболочка, прикрывавшая развитие феодальных отношений у горцев Кавказа, ввела в заблуждение многих исследователей их общественного строя, в том числе и таких выдающихся, как М. М. Ковалевский и Ф. И. Леонтович, которые считали, что в XIX в. патриархально-родовые отношения все еще составляли основу общественного быта горцев.