Этнографический блог о народах и странах мира их истории и культуре

Самые интересные заметки

РЕКЛАМА



Арабский элемент в сказках суахили
Этнография - Фольклор и этнография народов мира

Арабский элемент в сказках суахили

Контакты между культурными областями Аравии и Восточной Африки через Индийский океан установились очень давно. Письменные источники позволяют утверждать, что они были достаточно развиты уже в I в. н. э. А начало их, по мнению некоторых европейских историков, можно отнести ко временам древнейших государств Междуречья. С наибольшей силой эти связи проявились в XII—XIII вв. К этому времени контактирующие общества можно определить как мир мусульманской культуры, с одной стороны, и довольно специфическую для Африки область культуры суахили — с другой. Вследствие большей развитости и большей мощности культуры мусульманского мира влияние его на культуру суахили прослеживается довольно легко (гораздо труднее обнаружить следы обратного влияния). Для оценки культурного влияния с арабской или — шире — с мусульманской стороны достаточно указать хотя бы на то, что к XII—XIII вв. практически все население тропической части восточноафриканского побережья приняло мусульманство. Можно отметить распространение в Восточной Африке арабской графики и создание на ее основе суахилийской письменности, обогащение лексики языка суахили за счет главным образом арабского, а также персидского и индийских языков и т. д. В таких условиях оказалось возможным и влияние устного творчества арабов на фольклор Восточной Африки.

Безусловно, ядро устного творчества любого народа, как и весь фольклор в целом, уходит корнями в далекое прошлое. Но какая-то часть его может и не иметь местных корней. Кроме того, существуют так называемые мировые сюжеты, о которых без специального исследования невозможно сказать, были ли они созданы одним каким-то народом, или в разное время самостоятельно возникли у разных народов. Не исключена и возможность совмещения этих двух обстоятельств. Судить о сходстве сюжетов, возможно, легче всего в тех случаях, когда оно наблюдается на стыке двух или нескольких культурных комплексов. В таких случаях открывается возможность, во-первых, сопоставить реалии произведения с особенностями культуры одного из этих комплексов и, во-вторых, оценить возможность влияния, учитывая различия в степени развитости обществ или последовательность развития.

К тому же по мере возникновения и распространения письменности и на первом этапе возникновения собственно литературы какая-то часть фольклора входит в нее таким образом, что становится трудно провести четкую границу между устным творчеством и литературой. В тех случаях» когда письменность заимствуется (как это произошло на восточноафриканском побережье), вместе с ее распространением быстрее всего распространяется именно эта часть литературы. При этом нет необходимости останавливаться на самом простом случае распространения сюжетов, когда контакт сопровождается переселением людей, что также имело место в Восточной Африке.

Нет возможности перечислить все социальные и исторические явления, которые отразились на формировании арабского фольклора, но главным несомненно было появление и утверждение ислама. Колорит, который отличает известный нам арабский фольклор, сложился в значительной мере в процесс проникновения новой религии во все сферы общественной жизни.

Большинство сюжетов арабского фольклора можно разделить на общие и связанные со специфической жизнью восточного города. Среди них выделяются произведения с фантастическим, занимательным сюжетом и новеллы сатирического, нравоучительного характера. Кроме того, мояшо выделить произведения, построенные на различных проявлениях остроумия; при этом следует учитывать во всех этих делениях отражение в той или иной степени различных социальных, а возможно, и социально-политических моментов.

Несколько особое место занимают сказки, повествующие о странствиях, в особенности о морских путешествиях. По характеру среди них также можно выделить различные направления, но отличительная черта их заключается в том, что именно они наряду с произведениями фантастического и лирического содержания придают арабскому фольклору колорит, характерный для так называемой восточной сказки.

Основой для формирования сказочной прозы суахили послужил внушительный пласт общеафриканского сказочного фольклора с сюжетами, характерными для произведений устного творчества почти всех африканских народов, обитающих в южной половине материка. В большинстве случаев героями этих произведений выступают африканские животные (лев, гиена, паук, обезьяна и др.). Можно отметить, что социальная окраска более отчетливо выражена в фольклоре собственно побережья Восточной Африки, в то время как у соседних африканских народов чаще встречаются сюжеты, включающие элементы симпатической магии, космогонии и т. п.

В отличие от арабских сказок для сказочного фольклора суахили, как и для восточноафриканского фольклора в целом, характерно сохранение героя древних легенд (например, Лионго Фумо). В арабском фольклоре это отметить трудно: возможно, образы таких героев с течением времени слились в сложный собирательный образ мусульманина. Появление в арабской сказке действующего лица, не исповедующего ислам, обычно связано с его посрамлением, гибелью или обращением в мусульманство.

В то время как животные, фигурирующие в арабском фольклоре, большей частью сильно стилизованы в фантастическом и мистическом плане (птица Рухх, дракон, змея, превращающаяся в девушку, и др.), животные — герои африканского фольклора (включая и суахилийский) — отличаются от соответствующих реальных представителей животного мира стилизацией иного рода: она заключается в устойчивом распределении и присвоении им черт, присущих человеку (хитрости, глупости, силы и т. д.). Совершенно очевидно, что в этих разделах фольклора нельзя обнаружить значительного взаимовлияния. Пример типичной суахилийской сказки о животных являют собой «История о кошке», рассказывающая о том, как кошка стала домашним животным, сказка «Курица и цесарка», где говорится об истории приручения людьми курицы: когда-то курица, петух и цесарка жили в лесу. Однажды стало очень холодно, и курица пошла к людям попросить огня. Людям не хотелось давать ей огня, и они принялись так усиленно угощать ее, что та раздумала возвращаться в лес. Посланный за ней петух тоже остался у людей. Но как-то к людям пришли гости, и курицу зарезали. Напуганная этим цесарка осталась жить в лесу.

Не менее характерны для суахилийского фольклора сказки типа притчи «Сунгура и лев», где отчетливо сказывается стилизация образов героев. Герой этой сказки зверек сунгура увидел на дереве ульи и захотел полакомиться медом, но сделать это решил не в одиночку, а пригласил с собой крысу. Спавший под деревом Лев проснулся и недовольно окликнул их. Хитрый Сунгура спрятался в факел, дымом которого отгоняли пчел, и Крыса сбросила его вниз, а сама стала добычей Льва. Подобные происшествия повторяются не раз, и в каждом случае Сунгуре удается обмануть Льва и найти выход из затруднительного положения.

Заметно отличаются от исконно суахилийских заимствованные сказки о животных. Например, в сказке «Обезьяна, лев и змея» рассказывается о бедном юноше, который решил устроить ловушки и продавать пойманных зверей. По очереди в его ловушки попадают обезьяна, змея, лев и человек, которым он помогает выбраться на волю. Проходит какое-то время и каждое из спасенных им животных платит ему добром, только человек отвечает злом, донося на бедного юношу султану, за что в конце концов гибнет сам. Эта сказка представляет собой слегка измененный пересказ «Главы о страннике, золотильщике, барсе, обезьяне и змее» из индийского сборника «Калила и Димна», переведенного на арабский язык еще в раннем средневековье и широко известного именно в арабском варианте. Изменения текста незначительны по сравнению с исходным и сводятся к некоторому упрощению языка и замене персонажа Барса более близким и понятным для африканца образом Льва. Иногда же об иноземном происхождении сказки можно догадаться, только зная реалии африканской жизни, действительную обстановку, на которой приходится действовать персонажам. Так, в «Истории человека, понимавшего язык зверей», фигурируют бык и осел. Бык целыми днями был занят па пахоте, а осел лишь изредка возил хозяина. В ответ на жалобы Быка Осел советует ему притвориться больным. Хозяин слышит этот разговор, смеется, жена хочет узнать причину смеха и распросами лишает мужа покоя. В другой раз человек услышал разговор петуха и собаки, обсуждавших его неприятности, побил жену и избавился таким образом от ее докучливости. Здесь па индийское происхождение сказки указывает способ использования быка в домашнем хозяйстве — в Африке на быках не пашут, на полях работают вручную с помощью мотыг. Любопытно, что первая часть сказки по существу представляет собой введение к нравоучительной притче, мораль которой: не дело женщине интересоваться делами мужчины. По-видимому, поначалу этот отрывок существовал в более распространенной редакции, а возможно, и самостоятельно, но с течением времени редуцировался, оказавшись чуждым на африканской почве. Вторая же часть сказки оказалась более живучей и даже находит параллели в суахилийском фольклоре. Так, «Рассказ о женщине, которая хотела развода без повода» повествует о человеке, отдававшем все свое время чтению ученых книг. Однажды он читал книгу и весело смеялся. Жена заинтересовалась причиной смеха и, когда муж отказался давать объяснения, стала угрожать ему разводом. Муж решил сесть на корабль, а друга попросил в его отсутствие обольстить его жену и отправить ее на тот же корабль. При неожиданной встрече с мужем жена растерялась, а муж сказал, что именно над такой историей он и смеялся, читая книгу. Тогда жена отказалась от развода и обещала не задавать глупых вопросов. Сюжеты такого рода очень характерны для городского фольклора исламизированного общества. Очевидно, существование в городах восточноафриканского побережья значительной прослойки торгового населения, проникновение сюда мусульманства в наибольшей степени способствовало сближению культуры суахилий- ского общества и мусульманского Востока и привело к тому, что именно в так называемом городском фольклоре прослеживается наибольшая близость сюжетов. Следует оговорить, что и городской фольклор арабов неоднороден и далеко не все его сюжеты собственно арабского происхождения: в течение веков эта часть арабского фольклора постепенно пополнялась сюжетами, созданными народами, вошедшими в ареал мусульманской культуры. По-видимому, именно таким путем попадали в суахилийский фольклор многие произведения персидского и индийского фольклора. Иногда можно говорить и о непосредственном заимствовании сюжетов. Так в сокращенном виде сохранились в фольклоре суахили некоторые сказки «Тысячи и одной ночи»: например, «Сказка о Хасибе и царице змей» («Сказка о Хассибу Каримаддини и султане змей»), «Сказка об Абу-Мухаммеде-лентяе» («История о Мухаммеде Ленивом») и др.

Под влиянием мусульманского Востока в суахилийском фольклоре распространяются такие персонажи, как султан, бедуин, визирь, купец, водонос, носильщик. В обратном направлении, и то очень условно (так как вряд ли это было связано с взаимовлиянием литератур), можно отметить появление и довольно широкое распространение в арабских сказках персонажа негроидного облика. Может показаться, что здесь имеет место не столько заимствование персонажей фольклором, сколько заимствование лексики языком, но суахилийские сказки, в которых фигурируют эти персонажи, отличаются от исконно африканских сказок присутствием в той или иной степени «восточного» колорита, часто они близки цветистым, динамичным сказкам типа багдадского цикла «Тысячи и одной ночи». Различные персонажи действуют в них в обстановке мусульманского города (в городе живет Сунгура, животные собираются в мечети, муж любопытной женщины «любит читать умные книги» и т. п.).

Иногда, впрочем, можно говорить и о действительном замене определений действующих лиц и лексики сказок вообще: новую, арабизованную форму приобретают некоторые выражения (binadamu вместо mtu mmoja» — «некто», mwanadamu вместо bwana — «господин», вместо alikuwa mtu — «жил-был человек» — появляется alikuwa sultani — «жил-был султан»). Закрепляются слова и выражения религиозного содержания, не имеющие употребления в быту: Salamu, Labeka, Hamdulillahi и др.

В зависимости от сюжетной основы, реалий и лексики среди суахилийских сказок можно выделить три основные группы, не имеющие твердых границ, но поддающиеся определению на основе комплексного анализа. К первой относятся сказки собственно африканского происхождения (это обычно сказки, образовавшиеся с течением времени из легенд, и сказки о животных, например, «Заяц и мангуста», «Заяц, гиена и лев», и т. п.). Вторую образуют сказки заимствованные (например, «Султан и рыбак», «Рассказ о Мухаммеде и семи порах», «Обманщик и носильщик», «Женское коварство» и др.), третья оказывается переходной между ними — в нее можно включить сказки с тип им по восточными сюжетами, но богатые африканскими реалиями настолько, что можно предполагать их возникновение в среде самих суахили па основе широко распространенных в мусульманском обществе сюжетом. Таковы, например, сказки «Ловкие воры», «Рыбак и млой дух», «Султан Маджинун», «Султан Дарам» и др.

Надо отметить, что влияние арабского фольклора сказалось не только в заимстиовашш сюжетов и отдельных персоналией, но и в частичном изменении композиции суахилийской сказки: появляются серии рассказов об одном и том же лице и незнакомые прежде сказка в сказке. Особо следует отметить цикл суахилийских сказок об Абу Пувасе. В арабской традиции этот поэт, приближенный Харуна ар-Рашида, известен не только своими стихами, но также как хитрец, человек остроумный, веселого нрава, нередко попадавший в смешные обстоятельства. В суа- хилийском фольклоре, однако, не закрепился образ Абу Нуваса — придворного, известного нам по сказкам «Тысячи и одной ночи». Возможно, что в среде суахили смогли укорениться лишь «простонародные» арабские вариации на темы похождений Абу Нуваса. Возможно также, что первоначальные предания, носившие более строгий характер и в большей степени соответствовавшие действительности, были без изменений переведены на язык суахили и уже на основе этих переводов возникли новые сказки. Тем более что в африканской части суахилийского фольклора оказались мотивы, близкие некоторым сюжетам, связанным с именем Абу Нуваса. По существу это довольно обширный цикл суахилийских сказок, в которых фигурирует похожий на зайца (как обычно и переводят на русский язык это слово) зверек сунгура (sungura). Если отбросить истречающиеся в различных сказках специфические восточноафриканские реалии (термины родства, социальной структуры, бытовые реалии и т. п.), можно заметить, что образ: Сунгуры чрезвычайно напоминает образ лисы в европейском, особенно Лиса в западноевропейском фольклоре. Присущие ему хитрость, изворотливость, сообразительность, видимо, послужили причиной возникновения у Сунгуры второго имени или, точнее, прозвища или постоянного эпитета bwana wa nuwasi, что должно обозначать на языке суахили «хитрец». Сходство этого эпитета с суахилийской формой имени Абу Нуваса (Abunuwasi) не случайно. Бросается в глаза сходство сюжетов многих африканских сказок о Сунгуре и заимствованных сказок об Абу Нувасе. К тому же в некоторых сказках Сунгуре приписываются те же похождения, что Абу Нувасу в других. Суахилийская конструкция сочетания bwana wa nuwasi по существу повторяет арабскую конструкцию прозвища Абу Нувас. Но необходимо отметить, что по-арабски это прозвище значит «кудрявый», «косматый» (букв.: отец локона), и, таким образом, суахилийская калька не может быть переводом — здесь приходится говорить о переосмыслении, вызванном близким характером персонажей.

В целом все, что касается сходства рассказов о поэте Абу Нувасе и сказок о Сунгуре, можно рассматривать не только как пример влияния одного фольклора на другой. Истории об Абу Нувасе не случайно прививаются в Африке именно в среде суахили. Существование на побережье крупных городов, оживленные торговые связи обеспечили более высокое развитие суахилийского» общества по сравнению с соседними африканскими народами. Однако оно не достигло культурного уровня государств мусульманского Востока, и может быть именно поэтому суахилийский фольклор не сохранил произведений об этом герое, доведенных до высокого литературного уровня. Суахилийский Абу Нувас своими поступками ближе к Ходже Насреддину, чем к блестящему придворному Харуна ар-Рашида. Это может служить примером того, как сходный, хотя и достигнутый в разное время, уровень развития общества может порождать на различных базах циклы произведений народного творчества с одинаковой социальной направленностью.

М. А. ТОЛМАЧЕВА