Этнографический блог о народах и странах мира их истории и культуре

Самые интересные заметки

РЕКЛАМА



Яванское сказание на литературной почве юго-восточной Азии
Этнография - Фольклор и этнография народов мира

Яванское сказание на литературной почве юго-восточной Азии

Сказание о Панджи, одно из значительнейших произведений яванского фольклора, оставило заметный след в литературе ряда стран Юго-Восточной Азии—Малайи, Сиама (Таиланда), Камбоджи, Бирмы.

Сказание родилось на о. Ява в период империи Маджапахит, скорее всего в середине XIV в., и повествует о событиях, которые можно было бы отнести ко времени государства Кедири (Даха), по Д. Дж. Холлу, 1019—1222 гг. На связь с исторической действительностью указывают имена правителей, географические названия и некоторые фактические сведения, упоминаемые в яванском эпосе. Однако не стоит, разумеется, считать сказание исторической хроникой, во всех его вариантах всегда господствует вымысел.

Время, когда легенда о приключениях принца Панджи выходит за пределы Явы, точно не установлено. Вначале эта сказочная повесть странствует по островам архипелага, затем проникает на материк. Ранние малайские редакции ее могли быть известны в Малакке уже в XV в. К этому периоду относится, по-видимому, и первая запись легенды на малайском языке.

Как полагает Ричард Винстедт, один из видных исследователей и знатоков малайской литературы, распространению историй о Панджи в значительной мере способствовал театр теней ваянг гедок, в репертуар которого входили в основном пьесы, посвященные похождению принца и его сестры, невесты, а затем и супруги Чандры (Чендеры) Кираны.

В театре теней главным лицом всегда являлся даланг — актер-кукловод, обычно хозяин труппы, постановщик представления и автор пьесы; во время спектакля он читает и поет весь текст. Со слов таких далангов были записаны в Малакке многиб версии сказания о Панджи (например, такая известная повесть, как «Чекел Ваненг Пати»). Одним из ранних сочинений о Панджи в сиамской литературе считается перевод с малайского языка текста представления ваянг гедок (причем в качестве автора упоминается даланг); любопытно, что наиболее полный вариант сиамской истории Панджи так и называется «Даланг».

Еще на яванской почве сказание существовало во многих вариантах, иногда различавшихся между собой столь сильно, что вполне можно было бы говорить о разных произведениях с одним или несколькими общими героями. Сюжет такой повести (форма которой обычно определяется арабским словом хикаят) всегда перегружен событиями, как вполне жизненными, так и сказочно-фантастическими: ратные подвиги, походы и битвы чередуются с любовными приключениями или придворными интригами, причем нередко во всем этом важную роль играют сверхъестественные силы. Центральными персонажами являются члены королевских (княжеских) семей и придворные, наряду с обычными людьми действуют волшебники, великаны, небожители, боги. При каждом значительном повороте сюжета главные герои меняют свои имена, что, разумеется, может ввести в заблуждение не только их друзей или противников в повести, но даже и читателей произведения.

Здесь нет нужды останавливаться подробно на особенностях сказаний о Панджи в яванской и малайской литературах — этот вопрос неоднократно затрагивался в специальных филологических работах. Интересно проследить путь дальнейшего распространения яванской легенды — из Малайи в Сиам, из Сиама в Бирму (известно, что история Панджи нашла свое отражение и в кхмерской литературе, однако в настоящее время мы не располагаем необходимыми материалами для каких-либо заключений по этому поводу).

В сиамскую классическую литературу принц Панджи вошел как Инао (одно из его основных имен в яванских и малайских версиях сказания — Ину Картапати, по яванскому преданию, принц был назван так в честь бога Индры).

Вопрос о проникновении яванского эпоса (в малайской редакции) в Сиам представляет значительную сложность. Серьезного исследования в этой области не велось, и многое до сих пор неясно. Установлено, что повесть о похождениях принца Инао стала известна в Сиаме приблизительно в середине XVIII в. Традиционное таиландское литературоведение относит это событие ко времени правления короля Боромакота (Махатаммарача И, правил в 1733—1758 гг.) и упоминает сразу две поэмы в стиле клон — «Инао йай» («Инао Большой», или «Даланг») и «Инао лек» («Инао Малый»); авторство приписывается двум сестрам- принцессам Кунтон и Монкут, будто бы решившим изложить в стихах историю похождений легендарного принца, которую они слышали от своей воспитательницы-малайки. При этом сочинительницы пожелали перенести все события на сиамскую почву и даже описать нравы своей страны. Такая версия о рождении сиамского «Инао» представляется малоубедительной, тем более что тексты поэм не сохранились.

В данный момент с уверенностью можно утверждать только, что при дворе Боромакота уже играли пьесу об Инао; этот факт упоминается в дошедшей до нас поэме в стиле чан Пра Маханака. Описывая пышное празднество в честь ступни Будды, поэт рассказывает о придворных развлечениях и, между прочим, говорит:

Пели легенду о принце яванском,

Как он с невестой своею Бутсабой,

В горной пещере уединился,

Мирно вкушая блаженство покоя.?

Первым крупным литературным произведением об Инао, содержащем ряд важных эпизодов из его приключений, можно считать пьесу для так называемого «внутреннего» (т. е. придворного) театра, автором которой признается король Рама I Путтаётфа (род. в 1736 г., правил в 1782—1809 гг.). Вполне возможно, что именно с этой пьесой связано появление Ину (Инао) в бирманской драматургии.

В дальнейшем Инао как персонаж сиамского театра выступает еще не раз, причем лучшим образцом драматургического повествования о яванском принце считается сочинение Рамы II Путталётлы (род. в 1767 г., правил в 1809—1824 гг.). История Инао находит свое отражение и в поэзии, в этой связи нельзя не упомянуть большой поэмы в стиле чан Пра Кланга (1779 г.). Однако наиболее глубокий след оставила яванская легенда в сиамской драматургии.

Не исключено, что в деле популяризации легенды об Ину Картапати в Сиаме сыграл свою роль и теневой театр. В произведениях сиамской литературы (будь то поэтические или драматургические сочинения) затрагиваются лишь отдельные эпизоды сказания о Панджи; полностью ни одна из малайских повестей не приводится. Да и в сиамской классической прозе данный сюжет отражения как будто не находит. Не свидетельствуют ли эти факты о том, что проникновение яванской легенды в сиамскую литературу шло в основном по «театральным каналам» и сиамцы знали лишь пьесы об Ину-Инао (кстати, во всех произведениях на сиамском языке это имя принца является главным и почти единственным), которые состояли из сравнительно небольшого числа эпизодов?

В пользу такого предположения говорит и следующее. Одна из пьес теневого театра об Ину Картапати, упоминаемая индонезийским ученым проф. Пурбочороко, по своему содержанию в значительной мере совпадает с драматургическим повествованием «Даланг» для «внутреннего» (дворцового) театра периода первой монархии (т. е. правления Рамы I Путтаётфа) и Сиаме. В обоих произведениях рассказывается о том, как Ианджи Ину Картапати (раден Ину, по-сиамски — раден Инао), сын правителя страны Курепан, был помолвлен со своею двоюродной сестрой, дочерью правителя страны Кедири (или Даха), по имени Галух-деви (в сиамской пьесе — Бутсабакало), однако полюбил простую девушку-крестьянку, которая в пьесе «Далаїя» носит имя Бутсабасари (представлена как дочь вдовы-огородницы Бибирайни). По приказу родителей. Ипу-Инао юную возлюбленную принца отводят в лес и там убивают. В гневе и горе Ину-Инао порывает с родителями, покидает родину и становится скитальцем (в сиамской пьесе — атаманом разбойников). Его нареченная Галух-деви (Бутсабакало), переодевшись юношей, отправляется вслед за женихом. После долгих странствий и приключений принц и принцесса встречаются, узнают друг друга и соединяются в любви. Эта версия, бытовавшая в Сиаме (в бирманскую литературу она не проникает), нашедшая отражение в сиамской драматургии и поэзии, восходит как будто непосредственно к теневому театру.

В Бирму принц Панджи Ину Картапати уже под именем Инаун явился непосредственно из Сиама. Это событие теснейшим образом связано с именем У Са, более известного под титулом «Мьявади вунчжи» или просто «Мьявади» («Министр Мьявади»). В истории бирманской культуры Мьявади вунчжи У Са сыграл выдающуюся роль. Этот крупный литератор поэт, прозаик, драматург, — историк, собиратель фольклора, композитор и музыкант впервые прославился благодаря своей работе над драматическим повествованием о принце Инауне («Инаун за»). Бирманская литературоведческая традиция считает Мьявади основоположником и зачинителем нового жанра нандвинза («дворцовая пьеса»), первым произведением в этом жанре и явилась «Инаун за» («История Инауна»), созданная и поставленная при бирманском дворе в 1785 г. Доказано, что пьеса Мьявади не являлась абсолютно оригинальным сочинением, а была написана по мотивам произведений сиамской литературы. Мьявади свободно владел сиамским (тайским) языком и был хорошо знаком с придворной литературой Аютии. Как утверждает известный бирманский литературовед Маун Тхин Аун, Мьявади перевел на бирманский язык сиамский роман, а затем инсценировал его, причем основное место в этой инсценировке занимают любовные похождения главного героя, а военные эпизоды отодвигаются на задний план.

Какое же произведение сиамской литературы послужило источником создания пьесы Мьявади?

Маун Тхин Аун упоминает два сочинения о принце Инауне (Инао), популярные в те времена (вторая половина XVIII в.) при сиамском дворе: пьесу и роман, носившие, по мнению того же Маун Тхин Ауна, одно название — «Эйндавунта». Мьявади для перевода выбрал будто бы роман. Однако история сиамской классической литературы такого романа не знает. Любопытно, что в текстах сиамских сочинений о Панджи не встречается даже имени «Эйндавунта». Маун Тхин Аун считает это имя официальным титулом принца, а Инаун (Инао) —неофициальным его прозванием при дворе.

Автор бирманской пьесы «История Инауна» мог быть знаком с несколькими произведениями, посвященными Инао, в том числе по крайней мере с двумя драмами для сиамского придворного театра (авторство одной из них, как было уже сказано, приписывается королю Раме I). Допустимо предположить, что Мьявади перевел и взял за основу для своей пьесы текст сиамской придворной драмы (кстати, Маун Тхин Аун отмечает использование в «Истории Инауна» приемов, свойственных сиамскому театру того периода), какой именно, пока неясно.

На бирманской почве принц Панджи оказался не только героем произведения Мьявади, пьесы о приключениях Инауна писали и другие придворные авторы, преимущественно современники У Са (например, Ма Мья Кале или принцесса Хлайн); к сожалению, ни одно из этих сочинений полностью не сохранилось.

Вообще говоря, долгое время Инаун считался в Бирме героем собственно сиамской литературы, хотя иной раз исследователи намекали на его индо-санскритское происхождение.

Восприятие и воплощение яванской легенды на иноземной почве было весьма неоднородным. Внешне как будто во всех произведениях литератур Индокитая мы встречаем эпизоды яванского эпического сказания, переложенные на соответствующий язык. В Малакке, Камбодже, Сиаме, Бирме слушатели, зрители, читатели относились к истории о принце Панджи как к «заморским», чужеземным. В самом деле, имена героев, придворные титулы и звания, наименования государств, городов, гор, водоемов, некоторые обычаи и традиции — все это напоминало о Яве, о жизни давно исчезнувших княжеств. Для малайцев, кхмеров, сиамцев, бирманцев здесь была экзотика, сказочность, во многом непонятная, иногда чуждая.

Вместе с тем в каждом из произведений на сюжеты историй о Панджи Ину Картапати можно найти уже нечто инородное для самого первоисточника — яванского сказания. И дело не только в том, что теперь Панджи и другие персонажи говорили ни малайском, сиамском или бирманском языках. Знакомясь с яванской легендой, «осваивая» ее, вводя ее в свой эстетический обиход, каждый народ вносил в сказание что-то свое.

В ряде сиамских и бирманских сочинений Ину (Инао Инаун), становится последователем Будды (в некоторых эпизодах даже принимает монапюстио); атмосфера, окружающая принца, естественно, также проникнута духом буддийского учения. В пьесах для «внутреннего» сиамского театра изображаются торжественные празднества и церемонии, свойственные придворной жизни Сиама XVІІІ в.; таковы, например, торжественный пир гостей из другого государства (прапени pan кэк мыанг), праздничный пир в честь принцев крови (пити сомпот лукланг), большая купальная процессия (прапени хэ санан йай). Хотя на сцене действуют герои-яванцы, сиамский зритель нередко улавливает придворную атмосферу Аютии или Бангкока. В театральные представления «Истории Инауна» при бирманском дворе были введены «праздник натов» (напвэ) и некоторые другие традиционные церемонии, составлявшие бирманский придворный этикет.

Создание яванского фольклора — легенда о принце Ину Картапати — акклиматизируется в иных условиях, принимается на новой почве, по существу становясь уже достоянием той или иной национальной литературы Юго-Восточной Азии.

Несомненно, что более детальное изучение вопроса о распространении и метаморфозах сказания о Панджи позволит исследователю говорить о связях культур Явы и стран Индокитая.

Ю. М. Осипов