Этнографический блог о народах и странах мира их истории и культуре

Самые интересные заметки

РЕКЛАМА



Фольклорные образы в Богородской игрушке
Этнография - Фольклор и этнография народов мира

Фольклорные образы в Богородской игрушке

Устная народная поэзия и народное изобразительное искусство, принадлежащие по специфике своего материала к существенно разным видам художественного народного творчества, обычно исследуются порознь. Между тем и словесный фольклор, и народные пластические искусства одинаково уходит своими корнями в народный быт, следовательно, отражают одни и те же народные представления, являются отголосками одних и тех же народных переживаний, вкусов и взглядов. И несомненно, что эта общность бытовых корней должна была способствовать сближению в истории русской народной культуры народного поэтического слова и кисти мастера-умельца, художественных представлений былинщика и ножа резчика, мастерства сказочника и творческих замыслов вышивальщиц, кружевниц, гончаров.

Каждая разновидность народного изобразительного искусства по-своему соотносится с поэзией народного художественного слова. В частности, есть такое соотношение и между словесным фольклором и народной игрушкой, одной из чрезвычайно древних и популярных разновидностей народного прикладного искусства.

Некоторые сопоставления в этом плане делались еще десятки лот тому назад. Так, еще в дореволюционном сборнике «Игрушка», составленном искусствоведами и педагогами, говорилось: «Народные сказки и народная игрушка, подобно каплям живой воды, вызывают к жизни те творческие семена, которые без этого могли бы пролежать бесплодными в душе ребенка». Или: «Симпатии и антипатии народа, верования и суеверия, добродушный юмор и злая сатира отразились во многих традиционных народных игрушках». В советское время в предисловии в книге Н. Церетелли «Русская крестьянская игрушка» А. В. Луначарский писал: «Область игрушки несколько уже, чем область крестьянской словесности в целом, но тем не менее, будучи крупным проявлением... художественной деятельности крестьян, она являет собой, рядом со словесными произведениями крестьянства (всякого рода фольклором), один из интересных источников изучения подлинных настроений разных групп крестьянства». Сам Н. Церетелли в своей книге отмечал: «Можно сказать, что в русском народном творчестве в близком родстве с игрушкой стоит сказка… К игрушкам-потешкам мы можем отнести всевозможные погремушки, свистульки, фигуры зверей и птиц, параллельные в словесном искусстве сказке-байке. . . Но далеко не все крестьянские сказки имеют развлекающий характер: наряду с „байкой“ и „присказкой существует сказка дидактического порядка, имеющая большое социальное значение. То же относится и к игрушкам: как и сказке, игрушке не чужды мотивы социальной сатиры и пропаганды тех или иных классовых тенденций».

Таким образом, исследователи не раз, хотя и мельком, попутно, отмечали, что народное прикладное искусство, в данном случае — игрушка, несет на себе ту же идеологическую нагрузку, что и искусство народного художественного слова, и в этом ему родственно.

Мастера русской крестьянской игрушки, многообразной по своим формам, темам, заданиям и историческим наслоением, издавна использовали в разных районах страны различные материалы: солому, лен, мех, тряпки, паклю, мох, лучину, бумагу, шишки и, конечно, в первую очередь — глину и дерево. Фольклорные мотивы можно было бы, вероятно, найти всюду. Но весь этот материал настолько велик и мало изучен, что, конечно, в одном небольшом сообщении никаких широких обобщений сделать на эту тему нельзя. В настоящей статье речь идет только о крестьянской деревянной объемной игрушке, создававшейся в Подмосковье, в деревнях вокруг города Загорска (бывшей Троицко-Сергиевской лавры или Сергиева Посада) и особенно богато расцветшей в селе Богородском, находящемся в 22 километрах от Загорска.

Село Богородское, первоначально поставлявшее деревянное сырье для многочисленных кустарей, работавших вокруг Посада, уже с XVI в. встало на путь самостоятельного творчества и своими резными работами быстро завоевало широкую славу сначала среди посетителей Посада, а затем и едва ли не по всей стране, в отдаленные уголки которой паломники знаменитого монастыря уносили с собой богородские изделия. Среди различных видов народной деревянной скульптуры, применявшейся и в архитектуре, и в народном прикладном искусстве, и при изготовлении предметов повседневного крестьянского обихода, работы богородских резчиков занимают особое место. Привычное словосочетание «богородская игрушка» по существу обозначает резные скульптурные изделия малой формы, среди которых далеко не все предназначались именно для детской забавы. Провести тут четкое разграничение на «игрушку» и «скульптуру малых форм» вряд ли возможно, так как это каждый раз определялось условиями потребления: резной конь или петушок мог быть куплен для ребенка, но в бездетных семьях украшал полки, комоды в посадских, городских (реже — крестьянских) жилищах; вместе с тем декоративные фигурки старика со старухой, группы оленей и т. п., купленные для украшения комнаты, могли с течеіуаем времени перейти в руки ребенка и превратиться в предмет для игр. Такие переходы были закономерны, и понятно, что наименование богородских изделий «игрушками» всегда было в какой-то мере условным. Однако мотивы народной устной поэзии встречаются чаще коего в скульптурах, предназначавшихся для игры.

Неизвестно, когда точно возникли в богородском творчестве первые мотивы именно фольклорного характера. Если богородские фигурки нефольклорной тематики часто могут быть приурочены к определенной эпохе в силу тех или иных бытовых реалий (костюмов, причесок, военной формы и т. п.), то возраст игрушек на темы фольклора (например, бытовых сказок, антиклерикальных анекдотов и т. п.) установить труднее: внешний облик русского крестьянина, внешний облик духовенства и монахов в течение столетий оставался неизменным соответственно устойчивости народного быта и церковных канонов и в игрушке, по-видимому, веками держался традиционной устойчивой формы. Принимая во внимание условия возникновения и бытования первых богородских игрушек, можно предположить, что хронологически именно игрушки на темы бытового крестьянского окружения и» образы, связанные с монастырем, были наиболее старыми.

Поскольку произведения словесного фольклора имели различное бытовое применение и носили различный эмоциональный характер, естественно, что далеко не все жанры словесного фольклора могли дать пищу резчику-игрушечнику. Игрушка должна была развлекать, забавлять, должна была говорить о вещах понятных, реальных и знакомых, но прежде всего — о веселых и занятных. Поэтому, например, такой глубоко «бытовой» жанр» как причитание, в котором будничный быт и обстановка трудовой жизни крестьянства отражены с предельной реалистичностью и правдивостью, не использован в игрушке из-за явного несоответствия назначения игрушки эмоциональной тональности этого жанра. Чужды игрушке по своему содержанию и настроения заговоров, и образы пословиц, поговорок и загадок, требующие некоторого абстрагирования и умозрительных обобщений, которые в дереве передать трудно. «Верования и суеверия», упоминание о которых в связи с игрушкой вообще, с игрушкой у разных народов, в том числе и первобытных, находится в ужа названном выше сборнике под редакцией Бартрама, в русском фольклоре встречаются нередко как пережитки языческой мифологии: в поэзии обрядовой, в легендах, в русской архитектуре (например, в обработке резных карнизов, расписных фронтонов и т. п.), в народной живописи и вышивке, где по традиции долго сохранялись такие древние мифологические образы, как стилизованные изображения русалок и других мифических существ. Но в богородской игрушке их почти совсем нет. Редкий экземпляр «Лешего» работы В. Балаева, сына известного мастера Ф. С. Балаева, по-видимому, является уникальным произведением на тему таких пережитков. Короче говоря, в богородских работах не используются жанры, связанные с абстрактными представлениями, и произведения, вызывающие эмоции подавленности и грусти. Напротив того, резчиков-игрушечндков привлекали те жанры, образы которых могли увлечь и поразить зрителя Своей грандиозностью, внушить ему определенную конкретную социальную) идею, насмешить его или тронуть правдивостью изображения,, близостью к его внутреннему душевному миру, т. е. образы эпосау сказки, песни. Но и к этим жанрам мастера богородской игрушки: относились в своем творчестве по-разному.

Неизвестно, когда появилась у богородцев тема русской былины. Ни в самом селе Богородском, где имеется богатый местный музей и ряд частных собраний у отдельных мастеров, ни в Музее народной игрушки в Загорске, ни в фондах Русского и Этнографического музеев в Ленинграде нет материалов, которые говорили бы о том, что былинная тема является для творчества богородских резчиков традиционной. Никаких образцов на былинную тематику от времен ранее конца XIX в.,по-видимому, не сохранилось, чего не могло бы случиться, если бы скульптуры на эту тематику создавались в порядке массового производства. Конец же XIX в. с его модой на стилизованную старину в архитектуре и народном прикладном искусстве — модой, привнесенной в народное творчество той эпохи из города, в этом отношении непоказателен. Несколько богородских скульптур на сюжеты былин, известные сегодня, созданы двумя-тремя отдельными мастерами из числа наиболее образованных и начитанных. Скульптуры эти по большей части связаны с образом Ильи Муромца, едва ли не самого популярного героя русского былинного эпоса. Одна из них, еще дореволюционного происхождения, разрабатывает сюжет «Илья Муромец и Соловей разбойник»: использован момент, когда Соловей, сидя на дубу, пытается испугать Илью свистом и заставляет пятиться его коня. Другая изображает Илью Муромца на заставе — богатыря непомерной физической силы, приземистого, широкого, на необычайно мощном, косматом богатырском коне. Первая работа принадлежит мастеру Рыжову (начало XX в.), вторая — лучшему современному богородскому мастеру Н. И. Максимову и создана в 1940-х годах. В первом случае несколько изысканный и утонченный образ Ильи напоминает лубочные изображения эпических богатырей (например, Еруслана Лазаревича в битве со змеем); во втором грузный, монументальный Илья вместе со своим конем как бы сошел с картины Васнецова. Кроме Ильи Муромца, богородцев заинтересовал образ Садко — мастер Горшков в 1953 г. изобразил его, стремительно и крупно шагающего с гуслями в руках; а в 1958 г. тот же Максимов создал монументальную группу «Никита Кожемяка и змей», использовав момент, когда змей, побежденный богатырем, тащит соху, а Никита его погоняет (фонды Этнографического отдела Русского музея в Ленинграде, № 763 157). Других работ на «богатырскую» тему ли сами богородцы, ни искусствоведы назвать мне не могли. Перечисленные же выше скульптуры богатырей в массовое про- ишшдстпо не пошли и остались уникальными созданиями их творцом. Очевидно, они оказались слишком величавыми, торжественными, непосильными для воспроизведения их по трафарету (вспомним, что и исполнители словесных былин тоже редко встречаются собирателям и творчество их тоже обычно уникально). И поскольку былинная тема не является в творчестве богородцев традиционной, работы перечисленных выше мастеров производят то же впечатление, что и мастерское исполнение былин сказителями, воспринимавшими былины из книг: у таких былинщиков текст выучен специально для исполнения, у таких резчиков тема явилась в результате случайного внешнего воздействия или подсказки со стороны; органической линии, продолжающей традиционное мастерство предков, ни в том, ни в другом случае не чувствуется (попутно можно отметить, что устной поэтической былинной традиции в бывшей Владимирской губернии, где находится село Богородское, тоже не отмечено).

Зато богородские резчики используют тему историческую. Они показывают фольклорного песенного царя. Это популярный и в словесном фольклоре Иван Грозный, которого богородцы изображают в шапке Мономаха, с царским жезлом в руке (рис. 1). Скульптура эта имеется в нескольких музейных хранилищах, везде однотипна, очевидно, с одного образца было сделано много копий (уникальная работа Н. И. Максимова показывает и другой образ Ивана, — такого, каким он изображен на картине Васнецова). Конечно, образ этого царя мог появиться в богородском искусстве независимо от народных песен о нем, — возможно, что богородский Иван Грозный, как и богатыри, был создан впервые в конце XIX в., когда распространилась мода на стилизованную русскую старину; однако сами богородцы связывают его имя с историческими песнями. Сюжетов этих песен они пересказать мне не могли, но говорили, что об этом царе в народе когда-то много пелось.

Очевидно, массовым было производство и другой игрушки с образом исторического героя — Степана Разина: это молодец в лихо заломленной шапке, плывущий в лодке. Показывая мне его, богородцы вспоминали песню о походе Разина на Астрахань.

Других исторических личностей в богородской игрушке я нигде не встречала, если не считать образов Кутузова и Скобелева; но песен о них в Богородском не поют, так что считать эти образы пришедшими в игрушку из народной песенной поэзии вряд ли возможно. Вероятнее, что тут были другие источники.

Гораздо богаче, чем былина и историческая песня, представлена в творчестве богородцев народная сказка — фольклорный жанр, дающий возможность изобразить в дерево реальные, конкретные персонажи, как правило, знакомые, понятные и близкие каждому русскому человеку с детства.

Игрушки, связанные со сказкой, делятся на три группы, соответственно трем основным разделам сказочного материала, существующие и в устном фольклоре: одни иллюстрируют сказки волшебные, другие сказки о животных, третьи — сказки бытовые, к которым примыкают сказки сатирические и народные анектоды, построенные на бытовой основе.

Реже других встречаются скульптуры на темы сказок волшебных. Вероятно, в дереве трудно или даже невозможно было воплотить волшебство поэтического слова — показать чудеса, происходившие мгновенно, волшебные передвижения, превращения, колдовство, заклятия и другие моменты магического и фантастического характера, которые поражали воображение слушателя при устном исполнении сказки. Поэтому из волшебных сказок богородцы брали образы наиболее конкретные, осязаемые (например, «избушку на курьих ножках») или образы, связанные с анималистической традицией («Иван-царевич на коне», «Иван-царевич на сером волке», «Иван царевич везет Жар-птицу», «Сивка-бурка»).

Зато сказки о животных представлены в творчестве богородцев с огромным разнообразием и богатством. Игрушки к этим сказкам выросли на основе крепкой традиции: фигурки животных являются едва ли не наиболее традиционными в массе игрушек, производившихся и распространявшихся Сергиевым Посадом. Если вспомнить, что животные и птицы с древности присутствовали в народном орнаменте, резьбе, живописи, набойке, вышивке, керамике, понятной станет устойчивость этой темы и в деревянной игрушке.

Богородцы издавна вырезали тех птиц и животных, которые составляли знакомый им, привычный мир: кур, гусей, петухов, коней, овец, лис, волков, зайцев, баранов, белок и особенно медведей. Встречались и образы более редкие — верблюды, аисты, павлины, львы, тигры, но это были образы пришлые, сжиться с ними, как со своими, богородцы не могли и не уделяли им особо много моста в своем творчестве.

Таковы сказки «Теремок», «Кот, лиса и петух», «Кот, козел и баран», «Курочка и петушок», «Волк и семеро козлят» и др. Игрушка изображает в таких случаях обычно наиболее значительный момент в композиции сюжета: приход медведя к теремку, появление волка среди козлят и т. п. (рис. 2).

Рис. 1

Сказки, где животные входят в соприкосновение с человеком, особенно часто используют фигуру медведя; в деревянной иллюстрации к сказке «Вершки и корешки» медведь задумчиво рассматривает репу, вытащенную из мешка, раскрытого перед ним хитрецом-крестьянином; к сказке «Маша и медведь), вырезан медведь, несущий девочку на спине в кузовке; сказку «Откуда медведи пошли» иллюстрируют деревянные медведь и медведица, составляющие параллель к человеческим фигуркам деда и бабы, превращенных в медведей в наказание за жадность. Таких сюжетов у богородцев немало.

Рис. 2. «Теремок»

Но особенно много игрушек связано со сказкой бытовой (рис. 3). Изображая в значительной мере свой собственный быт, богородцы издавна резали фигурки крестьян-земледельцев, пастухов, рыболовов, охотников, лесорубов, плотников, прях, ткачих, прачек, скотниц, косцов, жней с различными трудовыми атрибутами в руках; создавали сцены пахоты, сева, покоса, сбора грибов и ягод; вырезали группы крестьян, собравшихся на сходку, крестьянские семьи за столом, крестьян на гуляньи, на каруселях и качелях, за рубкой капусты, на постройке избы и т. д. Из представителей других классов и другого, некрестьянского быта наиболее часты изображения попов, монахов и монахинь, позднее — барина, барыни, «офицерика»-гусара, крепостных нянек и кормилиц с барчатами, помещиков и военных на конях и в экипажах. Количество этих разнообразных фигурок очень велико. Естественно, что не все они связаны непременно с конкретной бытовой сказкой; но, владея традицией такого воплощения, резчики легко могли комбинировать эти фигурки соответственно тому или иному сюжету и создавать бытовые деревянные сказки, представлявшие очень близкие параллели к сказке изустной. Таковы богородские иллюстрации к сказкам «Еловые шишки», «Чудесные лапги», «Умный мужик и глупый барин», «Ванюшка и царевна» и многие другие.

Интересно отметить, между прочим, что в игрушках к бытовой сказке многие фигурки двигаются, но это движение (путем дерганья за ниточку, нажимания на шпенек и других приемов) обычно придано только фигуркам крестьян; движение подчеркивает жизненное правдоподобие, индивидуальность трудовых процессов у отдельных героев сказки; все эти фигурки живее, интереснее, забавнее, чем неподвижные. Баре же, барыни, купцы, попы и «офицерики» такого механизма обычно не имеют; они, как правило, изображаются неподвижными, в статияной позе, с праздно повисшими, ничем не занятыми руками.

Некоторые из этих бытовых деревянных сказок, как и сказки о животных, богородцы изображали в виде отдельных фигурок, для других составлялись целые группы действующих лиц, объединенных общей подставкой (например, сказка «Репка», где все персонажи вырезаны ухватившимися друг за друга). Третьи сказки, наконец, так же, как и некоторые сказки о животных, раскрывались в ряде самостоятельных скульптур, последовательно развивавших сюжет. Так, например, сказка «По щучьему веленью» имеет четыре деревянных эпизода: Емеля достает щуку из воды; Емеля гонит ведра к реке; Емеля командует топорами; Емеля едет на печи по деревне (рис. 4). В сказке «Солнце, Месяц и Ворон Воронович» — пять эпизодов, пять отдельных скульптур: старик беседует с тремя будущими зятьями; с каждым зятем в отдельности; старик возвращается от дочерей домой.

Рис. 4. Сказка «По щучьему веленью»

В «Сказке о рыбаке и рыбке» — четыре эпизода: баба посылает деда к морю; дед вытягивает сети; дед достает из сети золотую рубку; дед и баба у разбитого корыта (рис. 5). В Музее села Богородского имеется немало таких сказок, состоящих из нескольких эпизодов.

Но наряду с игрушками-забавами были и другие, преследовавшие значительно более глубокие цели и перекликавшиеся со сказками остро социального содержания. Тема «Мужик и барин», «Мужик и поп», изображение жестокого обращения с крепостными, их истязания, барское бессердечие — все это правдиво отразила богородская мелкая скульптура. Конечно, основой для этой тематики не всегда был какой-то конкретный фольклорный текст (хотя бывало и это); но, воплощая общую тематику, сказка и игрушка как бы перекликались, равно беспощадно заостряли и подчеркивали моменты барского самодурства, равно стремились произвести на слушателя и зрителя определенное впечатление, вызвать обостренное чувство классовой ненависти. Нередко этому помогал и оттенок злой сатиры, нарочито вкладываемый народными резчиками, как и сказочниками, в их произведения, обличавшие и призывавшие к сопротивлению.

Как в устном фольклоре, так и в деревянной обличительной игрушке, основными объектами сатиры были попы и монахи, господа и купцы. Сатира сказывалась преимущественно на чертах их внешнего облика, за которым многое подразумевалось дополнительно: карикатурная толщина купцов, нелепая претен- циозностьнаряда и вычурность поз у бар-белоручек, утрированная приторная щеголеватость военных и другие черты, говорившие о лености, бездельи, кокетстве, жеманстве, приверженности К иностранным модам. Духовенство высмеивалось в деревянных фигурках «Похороны козла», «Поп и Балда», в отдельных скульптурках монахов и монахинь весьма игривого содержания, полностью соответствовавшего содержанию устных антиклерикальных народных сказок. Игрушки такого характера, конечно, распространялись тайно, из-под полы, как тайно рассказывались и подобные сказки.

Другой тип сатирической деревянной игрушки, опять-таки соответственно другому типу сатирической сказки, касался членов крестьянской общины. Тут высмеивалось недомыслие, простоватость, сварливость — частые темы народных анекдотов.

Рис. 5. «Сказка о рыбаке и рыбке»

Так, например, в одной игрушке типа «Ваньки-встаньки» схватившаяся за голову баба качается и мотается с горя оттого, что в речке потонул ее муж, только что купивший в городе новые сапоги; баба оплакивает не мужа, а дорогую обновку, погибшую с утопленником. Есть фигурки к сказкам о злой жене, о вороватом мужике, к известной сказке-анекдоту об охотнике Догаде (жена которого, когда медведь оторвал Догаде голову, не могла вспомнить, была ли у него прежде голова, или болталась одна борода) и к другим. Таким образом, идейные устремления, характерные для игрушек на темы бытовых сказок, поддерживали ту же мораль, высмеивали те же людские недостатки, восставали против той же классовой угнетенности, что и устная сказка.

Деревянных иллюстраций к народным песням в богородской игрушке значительно меньше, чем к сказке. Богородцы делали — и делают по сей день — немало фигурок пляшущих или якобы поющих людей, изображают в них веселье, гулянье; но это — те же картинки быта, что и деревянные группы косцов, жнецов и плотников, только показывающие крестьянский быт в минуты отдыха и праздника. Связывать эти скульптурки с какой-либо определенной плясовой песней нет оснований. Большинство народных песен вообще не имеет четких и стройно развивающихся сюжетов; песня же плясовая особенно часто бывает бессюжетной, набором отдельных, быстро сменяющихся образов. Песня календарная чаще всего строится на таких образах, которые изобразить в дереве нельзя (весна, дождь, радуга и т. п.). Так же обстоит дело с песней обрядовой — свадебной, где вся сила поэтической образности в метафорах, в гиперболах, в украшающих эпитетах; образы этих песен зачастую, как и образы волшебных сказок, воплощению в дереве не поддаются. Песня лирическая, содержащая в огромном большинстве случаев не картины быта, не сюжетные повествования, а показ внутреннего мира человека с его переживаниями и раздумьями, неуловимыми для скульптурного изображения, еще того менее подходила для работы резчиков. Отсутствие в богородской игрушке мотивов, связанных с народной лирикой, тем более понятно, что содержание лирических песен (за исключением песенной сатиры) никак не забавно, не смешно; их содержание развлечением служить не может. Однако на некоторых образах героев лирической песни в устной поэзии и в игрушке интересно остановиться немного подробнее.

Если игрушка не могла передать внутреннего мира лирического героя, то она могла следить за его внешним обликом. Известно, как видоизменяется в народной песне наружность ее исконных героев, молодца и девицы, по мере того как деревня понемногу сближается с городом. В песнях, дошедших до нас, очевидно, от допетровской эпохи, а также созданных и позднее в кондовой, традиционной деревне, встречаются упоминания о сарафанах, платках, красных рубашках парней, шелковых опоясочках и целом ряде других деталей старого русского народного костюма; эти же детали встречаются и у множества деревянных богородских игрушек, связанных с темами традиционного крестьянского быта. Но начиная с XVIII в. в народную песню проникают и другие подробности нарядов девушки и парня: «пукетовые» ленты, кисейные рукава, камзольчики, цветные жилеты, высокие шляпы, цветные башмачки и другие атрибуты, те самые, которые мы видим и на фарфоровых статуэтках той эпохи, и на деревянных фигурках, вышедших из рук резчиков- умельцев. В песню проникают герои в облике сентиментальных пастухов и пастушек; эти же томные изнеженные пастухи и пастушки встречаются и в раскрашенной богородской игрушке начала XIX столетия. Сатирические песни, высмеивающие бар, упоминают те самые детали их внешности, которые мы видим у деревянных богородских барынь, франтов, «офицериков» 1820-х годов. Такой параллелизм между образами фольклорной устной поэзии и игрушечным народным творчеством можно установить и для более поздних эпох — середины, конца XIX в.— начала XX в. Нельзя, конечно, утверждать, что игрушка взяла все эти детали именно из песни: очевидно, и певцы, и игрушечники одинаково пользовались наблюдениями над непосредственной окружавшей их действительностью. Но такой параллелизм лишний раз подчеркивает связь народного искусства в различных его проявлениях с реальной, конкретной действительностью и показывает, что тонкая наблюдательность как народных кустарей, так и безвестных авторов народной песни шла в одном русле.

Но игрушки на темы конкретных песен у богородцев все-таки встречаются: соответственно основной — развлекательной, веселой — тональности игрушки они связаны со смешными, часто сатирическими песнями. Так, например, известна скульптура «Жена щеголиха» (в песенном тексте, раскрывающем ее смысл, жена требует от мужа денег на наряды и в конце концов сама попадает в упряжку вместо проданной по ее просьбе лошади); ость игрушка «Дуня-тонкопряха» на тему общеизвестной сатирической плясовой песни. Возможно, что такие сюжеты игрушечники знали и через лубок, но это дела не меняет, поскольку лубок сам использовал устный фольклор.

Ряд богородских скульптур связан с фольклорной темой не только в качестве иллюстраций к фольклорным текстам: есть фигурки, изображающие самое исполнение фольклора. Таковы деревянная группа владимирских рожечников (вспомним, что село Богородское относилось прежде именно к Владимирской губернии), фигурки пастухов с рожками, парней с гармониками, частушечников (рис. 6); известна игрушка — деревенский скрипач, играющий на скрипке и вызывающий в памяти строки плясовой песни: «Мил на скрипочке играет, меня, младу, потешает», и т. д. Все они возникли как непосредственный отклик мастеров-резчиков на традицию звучащего вокруг них музыкально-словесного народного творчества.

Фольклор словесный и творчество резчиков-игрушечников существенно различаются по своему материалу, но в какой-то мере все-таки можно говорить о том, что в творческом методе этих носителей народной художественной традиции есть что-то сходное. Оно сказывается в той обобщенности, с которой и те, и другие подходят к предмету своего искусства.

Рис. 6. Деревенские музыканты.

слева — пастух с рожком; справа — частушечник с гармонью.

Если в словесном тексте образ богатыря рисуется обычно скупыми, но предельно выразительными чертами, то и в строгой деревянной скульптуре тоже, может быть, несколько лапидарно, но очень выразительно показана основная идея образа — мощь, несокрушимость, монументальность всадника и коня. На детали тут ни скульптура, ни словесный текст не размениваются. Так же и в фигурках к сказкам и к песням в основном подчеркивается только типичное, детали даются обобщенно. Вспомним, что в песнях и сказках портреты даются обычно неподвижными традиционными чертами: «очи ясна сокола, брови черна соболя, щеки словно маков цвет», переходящими из текста в текст безо всякой индивидуализации. В игрушке внешний облик представителей того или иного класса обычно тоже стандартен: крестьяне-мужчины, старики — все с бородами лопатами, стриженные под горшок, в традиционных шапках с высокими тульями, в традиционных рубахах; женщины в платках и сарафанах; все в лаптях. У бар, барынь, купцов свои детали костюмов, причесок и других бытовых реалий; но лица и тут у всех неподвижные, сходные друг с другом. Наконец, можно отметить и в словесном фольклоре, и в росписи тех богородских игрушек, которые выходили из рук мастеров раскрашенными, сходную богатую и нежную цветовую гамму; цветовые прилагательные в песнях, сказках и былинах, применяемые при изображении пейзажа, народных костюмов и т. п., и красочная роспись на игрушках сходны между собой по цветной тональности и, очевидно, подчинены в этом смысле общенародной традиции, которая сказывается здесь также, как в народной росписи предметов утвари, в окраске тканей, в разрисовке архитектурных деталей.

Таким образом, очевидно, что произведения устной народной поэзии и народное изобразительное искусство, в частности богородская игрушка, совпадают друг с другом в целом ряде моментов. Количественные пропорции между жанрами устного фольклора и тематикой игрушек примерно одинаковы: мало скульптур на темы жанров более редких и пережиточных, много — на сюжеты и темы жанров распространенных. В богородской игрушке мало разработано то, что слабо отражено и в фольклоре данной местности. В игрушке мало — и только в творчестве отдельных мастеров — отражено то, что в устной поэзии встречается обычно в репертуаре лишь отдельных исполнителей. Игрушка чуждается всякой абстракции, но любовно разрабатывает образы, связанные с реальной действительностью, крупно и ярко вылепленные также и в слове. Из фольклорных произведений иллюстрируется в основном все то, что вызывает здоровое, бодрое жизнеощущение, воспитывает гуманизм и трудовую мораль, а также заставляет и задуматься над величием и мощью образов, связанных с героическим прошлым русской земли. Социальный момент в идейной нагрузке как устного фольклора, так и игрушки одинаково значителен: как тут, так и там одинаково отражены классовые интересы, запросы и требования трудового крестьянства, критическое восприятие социально-бытовых условий в старой царской деревне. Все эти параллели вместе со сходными отдельными приемами в творческом методе народных художников-резчиков и народных носителей устнопоэтической традиции лишний раз подчеркивают неразрывность корней народного искусства, уходящих в народное мировоззрение, которое проявляется по-своему, своими особыми специфическими средствами в каждой разновидности искусства, но выступает всегда под единым, классово обусловленным моральным и философским углом зрения.

Н. П. КОЛПАКОВА