Этнографический блог о народах и странах мира их истории и культуре

Самые интересные заметки

РЕКЛАМА



Придании о кладах и их связь с поверьями
Этнография - Фольклор и этнография народов мира

Придании о кладах и их связь с поверьями

Исторические предания составляют особый раздел устной несказочной прозы. Они отличаются своим отношением к действительности и способами ее изображения, своим специфическим содержанием и образами. Но, как и все другие виды фольклора, исторические предания взаимодействуют с другими жанрами устной народной прозы, и прежде всего с быличками, основанными на народных верованиях. Связь с верованиями особенно в рассказах о кладах, нередко связыны с историческими событиями и лицами. Рассказы эти имеют с. по и особенности и занимают среди исторических преданий особое место. Они во многом связаны с весьма распространенными у всех народов поверьями о кладах, бытующими и без исторического приурочения. Включение их в исторические циклы заставляет сохранить вопрос об их соотношении с собственно историческими преданиями, о степени и характере их историзма и о связях исторических преданий с народными верованиями и поверьями. Диал на преданий о кладах, связанных с разбойниками, дает также, как нам кажется, возможность установить генезис некоторых черт образок «благородных разбойников».

Истоки иоперий о кладах лежат в древних народных верованиях, и предстаилениях о богатстве земных недр, которые в свое время откроются для всеобщего счастья, и о духах — «хозяевах» их, хранителях сокровищ, иногда дающих часть их достойному.

Эти хозяева земных недр стали нечистой силой, приставленной к кладам дьяволом, но в некоторых условиях, в частности, и преданиях горнорабочих «хозяева» недр долго сохраняли многие свои древние черты.

Общность древних верований обусловила большое сходство поверий, связанных с кладами, у всех славянских народов. Клады могут предполагаться как неизвестно откуда взявшиеся, искони находящиеся в недрах земли, или же считается, что они кем-то положены, в том числе и историческими лицами. Бывают клады «добрые», которые положены без заклятия и предназначены, чтобы ими воспользовались, и «злые», зарытые с зароком, чтобы сокровища не доставались людям. Клады могли иногда открываться сами — те, которым пришел срок открыться. Они давались добрым людям, бедным, чаще же всего детям, появляясь в виде какого-нибудь животного или старика; при ударе они рассыпались золотом и серебром. Так, из-под печки выскочил козленок и стал играть с мальчиком, а когда мальчик, по совету взрослых, чикнул его по носу, он рассыпался серебром, и т. п. Передававшие такие рассказы нередко прибавляли, что это раньше так клады являлись, а теперь что-то не слышно, что характерно для поздних быличек. Рассказывали, что иногда клады отрывали животные. Так, свиньи якобы во множестве отрывали серебряные монеты из кладов Соловья-разбойника, жившего в середине XVIII в. Бедной вдове, которой нечего было дать детям на ужин, клад откопала овца, и т. п.

Чаще всего клады обнаруживали себя огоньками, когда они выходили на поверхность просушиваться. Представление это очень широко распространено было у всех славянских народов. Горели они под «светлый день» (пасху) или в «великую субботу», причем добрые и нечистые клады очищаются в разное время у них бывает разный цвет и т. п. Загорались клады и в неурочное время. Так, в с. Песчанке Саратовской губернии во время раскопок одного кургана крестьяне уверяли, что в нем обязательно есть клад, так как по ночам в этом месте горел огонек и появлялся человек. Один крестьянин видел, как светился клад в Городце, но взять его не смог, и т.п. Просушивающиеся и светящиеся клады часто показывались и польским крестьянам. Клады помогает найти также цветок папоротника, их видят во сне и т. п. Чтобы взять клад, надо знать и строго выполнить определенные условия,, и только очень немногим счастливцам будто бы удалось поживиться. Вместе с тем верили, что клады после положенного им срока появляются, а в назначенный срок они откроются все. В такой своеобразной фантастической форме выражалась надежда, что наступит время, когда у всех будет всего вдоволь и бедняки разбогатеют.

По своей сущности (в центре повествования — встреча с нечистой силой) и по форме рассказы о кладах чаще всего былички. Их и передают как случаи, происшедшие со знакомым лицом или с кем-то здесь поблизости. Рассказ строится по сложившейся схеме, появляются и некоторые устойчивые сюжеты. У всех славянских народов распространены были очень сходные рассказы о том, как пытались взять клад и уже дорылись до него, но кто-то из искателей нарушил обязательное условие (заговорил с подошедшим человеком, когда надо было молчать; оглянулся и т.п.), и клад ушел глубоко в землю уже безвозвратно; или начинают показываться всякие страсти, кладоискатели в ужасе разбегаются; или поднявшийся вихрь раскидывает их в разные стороны.

Приведенные поверья и рассказы о кладах, как можно видеть, не содержат в сеПе ничего исторического и не могут быть отнесены к преданиям), а это другой жанр, имеющий свои особенности и иные, чем у преданий, генетические корни. Но происхождение кладов, как уже говорилось, часто объяснялось историческими обстоятельствами. Нередко их связывали с крупными войнами и вражескими нашествиями; именно тогда население, убегая и скрываясь, зарывало то ценное, что у них было, а разбитые враги о рогали награбленные сокровища. И естественно, что у каждого парода и в равных местностях историческое приурочение кладов окалывалось разное, по рассказы о них сходны.

Часто у всех славянских народов клады приписывались «разбойникам» и прежде всего таким знаменитым, как Янош и к, Довбуш и др. В роли хранителей и распределителей сокровищ, изображались иногда и правители прошлого: королева Г»она Сфорца у поляков, Краль Матьяш у словенцев, король Вацлав со своими спящими рыцарями у чехов. Но в этих легендах речь идет собственно не о кладах, положенных человеческими руками, а о сокровищах, находящихся в недрах земли, и основной смысл легенд об избавителях отнюдь не в кладах.

Прикрепление к историческому событию или лицу могло только оньяспять происхождение клада, рассказывалось же о том, как к л ад искали. 'Такие рассказы по существу не отличаются от быличек. По историзации рассказов о кладах нельзя рассматривать только как внешнюю, ограничивающуюся отнесением клада к определенному событию или лицу. Процесс этот более глубокий и двусторонний — народные верования в ряде случаев наслаивались так сказать, на действительность, а история заставляла так или иначе трактовать клад. Прикрепление к историческому лицу определяло часто характер и назначение клада, а следовательно, и идейную направленность рассказа.

Основой ряда рассказов о спрятанных сокровищах могли служить действительные исторические воспоминания и предания, которые потом уже разбивались в соответствии с распространенными поверьями о кладах. И здесь необходимо различать рассказы об обстоятельствах, при которых сокровища были спрятаны или брошены, и рассказы об их поисках.

Рассказы о том, как ценности прятали при приближений врагов или когда владельцы их по тем или другим причинам должны были спешно покинуть свои дома, подтверждались иногда находками. Укрепляли веру в существование многочисленных богатых кладов и стимулировали их поиски (а кладоискательство в некоторых случаях приобретало даже массовый характер) делаемые временами находки и археологические раскопки. Не случайно рассказы о кладах нередко связывались с древними захоронениями — курганами и остатками городищ, наиболее подвергавшихся набегам кочевых племен, а затем нашествию татар, и где; действительно иногда находили разные старинные вещи. Такт М. Драгоманов, говоря о «Дворянских могилах» — шести небольших курганах в Мариупольском уезде, в которых находили разные вещи, например, железное стремя, приводит сообщение информатора Андрея Костенко, что старик Глаголь раз выкопал там дуже велику макітру», в которой «було чи попіл, чи уголь, чи так якось жорства». Он держал ее у себя около года, а потом отнес на старое место. Сообщение заканчивается словами: «Кажуть, шо в тій макітрі і були гроші та він тілко не вмів їх узять». Так действительная находка могла быть истолкована в духе поверий о кладах — пепел, находившийся в кувшине, мог стать деньгами, если бы умели взять их (а в данном случае, как и всегда бывало, сделать этого не сумели).

Рассказы о том, как прятали или потеряли ценность, относятся к историческим преданиям. Они могут передаваться как в форме краткого сообщения — кем, когда, при каких обстоятельствах вещи и деньги были спрятаны, так и в форме более развернутого повествования. Сообщение о спрятанных или брошенных, потерянных ценностях может даваться в заключение рассказа о предшествовавших этому событиях. Так, некоторые северные рассказы о «панах» заканчиваются тем, что разбитые «паны» побросали или зарыли деньги. Таково, например, предание о Девичьем острове, куда «паны» или «литовцы» завезли крестьянскую девушку, бросили ее связанную в лодку, а сами устроили пир. Девушка стала раскачивать лодку и ей удалось отчалить и спастись. «Неизвестно, что сделалось с пировавшею толпою, — заканчивается предание.

Подобные рассказы часто не содержат ничего фантастического и не связаны с поверьями. Да и речь в них идет иногда о ценностях и вещах, случайно оставленных. Так, на Южном Урале говорят о пушках, брошенных пугачевцами потому, что они при отступлении завязли в болоте и их некогда было вытаскивать. Это, конечно, уже не «клады», а те «реалии», которыми так любят подтверждать исторические предания. Повторяются и общие мотивы, например, о затонувшей повозке или тележке с золотом и другими сокровищами - общий мотив исторических преданий, а не поверий о кладах.

Но в подобных преданиях могут использоваться также мотивы поверий о кладах. Сокровища начинают вести себя так, как положено заправским кладам. Они светятся и просушиваются. Загорались огоньком некоторые «панские» клады, например, у дер. Г.овдозеро; клады, зарытые шведами у с. Торокино в Кобрииском уезде Гродненской губернии, и др. Горели и очищались также наполеоновские клады в сосновом лесу около Льняна (Lniana), где под старой кривой лщіой возвращавшиеся из России наполеоновские войска зарыли воинскую кассу с золотыми монетами — она была чересчур тяжела. Дальше идет рассказ, как несколько человек пытались вырыть этот клад, но обернулись, чтобы посмотреть, не видит ли кто их, и клад ушел глубоко в землю. Здесь историческое предание, и притом о сравнительно не таком уж далеком прошлом, переходит в поверье о кладах.

Такое соединение исторических припоминаний с фантастикой поверий можно наблюдать в ряде рассказов, связываемых с событиями и лицами, хорошо известными. На горнозаводском Урале, например, наряду с рассказами о находках пугачевского оружия — пушках и пр. бытуют и рассказы о пугачевских кладах, чрезвычайно близкие к поверьям и использующие их типичные мотивы. И них повествуется о попытках найти пугачевские клады: они не давались, так как были заклятые, и взять их можно лишь через определенный срок и т. п. Так один жадный поп хотел якобы добыть клад пугачевцев и решил «отчитать» его, полез на гору, «а ею оттуда как шарахнет! Так он кувырком и покатился с горы. Спустило его до низу. Из попа и ум вон». Это уже типичная быличка, которую можно рассказать о любом кладе. Преданиями остаются те рассказы о «кладах», в которых основное внимание уделяется историческим событиям, заставившим оставить эти «клады», когда же центр внимания переносится на поиски их, рассказ по существу уже не отличается от поверий и быличек. Такой характер имеют почти все рассказы о кладах разбойников, кладах в подземельях замков и пр.

Связь кладов с разбойниками легко объяснима — должны были они куда-то деть те огромные богатства, которые, по народным рассказам, накопили. Отнесение кладов к разбойникам давало возможность объяснить их происхождение тогда, когда клады стали пониматься уже не как богатства, искони хранящиеся в земле, а как положенные людьми. Но в некоторых случаях связь разбойников с кладами имеет, видимо, более древние генетические связи.

Среди русских преданий о «разбойниках», как более или менее широко известных, так и местных, иногда безымянных, обозначаемых просто разбойники, рассказы о кладах занимают основное место. О действиях и похождениях разбойников может ничего не рассказываться — просто сообщается, что в старину были разбойники, с этой горы они следили за проезжавшими или проплывавшими судами и грабили купцов и богачей, но обязательно говорится, что они оставляли клады. Описания же кладов и рассказы об их поисках бывают достаточно развернутыми и подробными. «Разбойничьи» клады, как правило, заклятые, они положены на определенный срок (например, на двести лет) или на определенное количество «голов», т. е. сколько-то человек должны погибнуть прежде, чем клад можно будет взять. Такие клады клал, например, Кудеяр, зарывший их великое множество, «но такой был чудак покойник, что простого ни в одном месте не положил, а все клал голов на сто и более, а менее десяти ни одного не клал». Клады эти, как и подобает, просушиваются, светятся и пр. Их стережет нечистая сила. Являлась она в разных образах: ворона в серебряном ожерелье, злых рыжих собак, черного быка, волков и медведей и т.п. Довольно часто при попытках взять клад появлялись вооруженные воины: стоящий на карауле солдат с ружьем или саблей наголо берег клады Кудеяра и Разина. Привидения являлись и в других обликах, но рассказы о поисках кладов однотипны и функция хранителей одна — навести страх и не подпустить к кладу. В роли хранителя клада может выступать и лицо, его положившее, в том числе историческое, в частности Разин (также Довбуш, Яношик и др.); тогда центр внимания переключается на встречу с ним, а рассказ приближается к легендам о скрывающихся избавителях.

В средних и южнорусских губерниях, а частично и в Поволжье особенно много кладов приписывалось Кудеяру. Давно велись и поиски легендарных поклаж, так как от XVII в. уже сохранились архивные дела о кладоискателях. По рукам ходили «записи», подписанные якобы самим Кудеяром, в которых описывались клады и указывалось, по каким приметам можно узнать места, где они хранятся; были и планы. Все это свидетельствует о стойко сохранявшейся вере в существование кудеяровых кладов, которую поддерживали и периодические находки старинных вещей, оружия и пр.

Исключительная популярность рассказов о Кудеяре, связанных и Mm но с кладами, и несомненная их давность заставляет подробнее остановиться на его образе, имеющем характерные особенности.

Образ Кудеяра сложен, порою противоречив, и это давало повод к различным, иногда диаметрально противоположным его истолкованиям и оценкам. О нем говорили и как «о демоне во плоти», и как о революционере, деятельность которого «...является одной из первых в русской революционной истории попыток массовой борьбы с угнетателями и эксплуататорами».

Правильнее других подошел к характеристике образа Кудшрл Д. II. Минх. Разобрав все известные ему предания о Куделро из Саратовской губернии, он отметил, что в преданиях новейшей формации — это разбойник, «но общей суммой преданий он поднят на более высокий пьедестал: это „хозяин, как называет его кладоискатель Милин». Генетически образ Кудеяра, видимо, действительно восходит к образам «хозяев» земных недр и находившихся в них богатств, и не случайно именно с ним связывают так много кладов.

Образ Кудеяра в основе несомненно очень старый. Он значительно старше как образов разбойников, защитников крепостных крепыш п рабочих, так и просто грабителей, о которых расска- зынл.ни в позднее время. И если в преданиях о местных разбойниках часто указывается, когда они действовали — лет 25—30, 70 тому назад и т. и. (верна или нет такая датировка, в данном случае значения не имеет), называются деревни, откуда они родом, то в преданиях о Кудеяре такие указания отсутствуют. О времени его жизни или не говорят, или же говорят очень неопределенно: «В отдаленное время. . .», «в старинные годы», «местное население утверждает, что в их краях, когда они были еще мало населены, жил Кудеяр-разбойник», и т. п. «Давно, он жил?» — спросил П. И. Якушкин орловского крестьянина, рассказывавшего ему о Кудеяре. «Давно! Видишь ты: в Брянске Десна река, за Брянском дальше Десна река, до Кудеяра все прямо текла, а при Кудеяре луку дала». И уж совсем баснословны представления о кудеярах (так иногда говорят и во множественном числе), которые записал тот же П. И. Якушкин. О курганах за Трубачевском (Черниговская губерния) местный старик ему говорил: «…Болтают, что исстари жил какой-то народ, кудея- рами назывался; народ был злодей, безбожный, с нечистою силой знался… вот те кудеяры и курганы понасыпали».

В некоторых статьях и заметках, касавшихся преданий о Кудеяре, его действия относятся ко времени Ивана Грозного. Такое приурочение есть и в некоторых преданиях. Так, Ш. В. Воскресенский говорит, что в рязанских преданиях Кудеяр — «опальный опричник, грабивший скот у мирных жителей и убивавший московских купцов», но преданий этих не приводит. Делались даже попытки подыскать Кудеяру исторический прототип. Так, И. Афремов утверждал, что Девлет-Гирея при его третьем вторжении вел к Москве «изменник белевский дворянин, сын боярский, пресловутый Кудеяр-разбойник», но откуда почерпнуты эти сведения, неизвестно. Говорили о Кудеяре как татарине, сборщике податей или главаре какого-то татарского отряда. А. Глаголев, сделавший первую попытку исторически объяснить образ Кудеяра, писал: «Имя Кудеяра, как страшного разбойника, гремит еще доселе в Тульской, Рязанской, Тамбовской и даже Смоленской губерниях, а мне кажется, что Кудеяр был начальник улуса или какой-нибудь шайки татар, делавших набеги».

Н.В. Воскресенский в указанной статье, ссылаясь уже на предания, также говорит о Кудеяре как татарском сборщике податей, отличавшемся необыкновенным ростом и силой. Указывали и на Крымского посла Кудияра, с которым, как говорят документы, в 1518 г. возвращался из Крыма русский поверенный Шадрин. Говорили даже, что Кудеяр — старший брат Ивана Грозного, родившийся от княгини Соломонии, когда она уже была заточена в монастырь, — версия, идущая от романа Н. И. Костомарова. Но ни одно из высказанных предположений о Кудеяре как историческом лице не имеет под собой сколько-нибудь серьезных оснований.

Справедливо отмечали необоснованность попыток исторически приурочить Кудеяра М. А. Дружинин и Н. Виноградов. М. Д. Дружинин производил его имя от куд (злой дух), кудесить (колдовать, проказить), кудесник и -яр (пыл, яровать, буйствовать). «Таким образом, — писал он, — в слове Кудеяр явно имеем корни, таящие в себе характеристику буйного мятежника, близкого, быть может, и к темным силам. Поэтому вероятнее всего считать имя Кудеяр прозвищем, установившимся за ним уже в результате поэтизации реальных фактов, а затем и другие разбойники стали называться Кудеярами». Дружинин, как видим, все ще признает, что Кудеяр реально существовал и что он действовал во второй половине XVI в., по доказательств этому нет. «Кто был Кудеяр, народ не знает», справедливо замечал А. Н. Минх. Никаких упоминании о нем пет и в документах. Само прозвище Кудеяр М. А. Дружинин объясняет довольно сложно, но связь с корнем «куд» и такими словами, как «кудесить», «кудеса» возможна (в Орловской губернии было и слово «кудеярить»). Но это было, вероятнее всего, не прозвищем реально существовавшего лица, а исконным именем данного персонажа. Образ этот был создан народной фантазией, а потом развивался, дополняясь новыми чертами.

В преданиях о Кудеяре встречаются мотивы разного характера и разного времени. Естественно связывались с ним и «разбойничьи» мотивы, как более ранние, так и позднейшие. Подобно многим русским разбойникам, он располагается со своими товарищами па возвышенном месте, обычно на берегу реки, и следит за проходящими судами, останавливает их. Подобно Разину, он бросает в воду полушубок — и оказывается лодка с веслами; как и многие разбойники, он уходит из тюрьмы, попросив большой ковш с водой, чтобы напиться: «Кудеяр туда нырнул и пропал».

В ряде преданий образ Кудеяра — типичный образ борца против социальной неправды и защитника крепостных крестьян: «Бары пуще огня боялись Кудеяра». Это привлекает и соответствующие сюжеты: переодетый большим начальником приехал он на богатый пир, а потом круто разделался с господами; выйдя в виде мужика навстречу посланной ловить его страже, он ловко дурачит ее и т. п. Такие сюжеты в циклах о «благородном разбойнике» более поздние, а к Кудеяру некоторые из них, возможно, были прикреплены и совсем недавно. Приведенные примеры — записи советского времени.

Встречаются в преданиях упоминания о любовницах Кудеяра, похищении им красавиц. Это все идет в том же плане развития образа Кудеяра как разбойника; некоторые же из этих преданий вызывают подозрение в серьезной обработке собирателями.

В одном предании из Воронежской губернии Кудеяр представлен даже защитником от татарских набегов, причем особенно подчеркивается его военное искусство и владение таким оружием, которого больше ни у кого не было. Предание это уникально, но оно связано с представлением о Кудеяре как сильном богатыре (в калужском предании Кудеяр из пушки, подобной которой раньше никто не видел, разбивал деревни).

Почти всегда Кудеяр рисуется необыкновенным, могущественным. Это «могучий богатырь», он «знающий», его слову подчиняются и неживые предметы. В Тульском предании рассказывается о трех братьях Кудеярах-разбойниках — великанах, богатырях. Они были богаты, знатны и наделены сверхъестественной силой. Жили они неподалеку друг от друга, и когда, например, один из них просил: «Брат, дай мне топор или лом», Кудеяр бросал ему их за три версты, перебрасывались они и орудиями. Это похоже на то, как перекидывались между собой стопудовыми палицами, камнями и другими тяжестями древние великаны, которые, по преданиям, жили до появления людей. У села Лох Саратовского уезда, где локализовалось основное жилище Кудеяра и пещеры с его сокровищами, рассказывали, как Кудеяр и его товарищ Сим прыгали с Маруновой горы на Кудеярову, через Майоров лог и речку Соколку, демонстрируя силу и ловкость своих коней. Необыкновенная сила Кудеяра, по всей вероятности, исконна для его образа.

По некоторым преданиям, за Кудеяром идут массы. Так, около деревни Выселки Сенгилеевского уезда Симбирской губернии был холм «Гудеяров городок», насыпанный якобы воинами Кудеяра, когда их преследовал белый царь; Кудеяр при этом приговаривал: «Не гонись за мной, белый царь, есть у меня такая сила: по шапочке мои ратники наносили целые горы». Это «бродячий» мотив: так считали свое войско крупнейшие полководцы и вожди народа. Отличительная особенность этого мотива в применении к Кудеяру — в «его» холме будто бы скрыты большие сокровища. А. Н. Минх приводит другое предание, связанное с двумя курганами из Хвалынского уезда Саратовской губернии: здесь ішла лошадь Кудеяра, а вскоре умер и он сам. Его посадили па эту лошадь, и па его похороны стекался народ со всех сторон и с дарами — несли золото, серебро, драгоценности, которые зарыли вместе с Кудеяром, насыпав над ним курган (мар). Это уже картина похорон древнего вождя, героя. Показательно, что эти, как и многие другие, предания о Кудеяре, записаны были в Поволжье, где все наполнено памятью о Разине, с который связываются и предания о кладах. Но даже и в этих местах популярнейший образ Разина но смог все же вытеснить более древний образ Кудеяра.

Как нидим, предания о Кудеяре очень разнообразны по характеру и смыслу, различно рисуется и его образ. Но общее в них — упоминание о кладах, причем и в таких сюжетах, которые по своему содержанию с рассказами о кладах не связаны. О Кудеяре же часто ничего не рассказывают, кроме того, что ему принадлежат богатые клады, когда же они положены, где взяты эти богатства, неизвестно. Связь кладов с образом Кудеяра следует считать исконной.

Несомненная древность образа Кудеяра, представление о нем, как о могущественном существе, и его неразрывная органическая сіиїзі» с кладами, и притом самыми многочисленными и самыми богатыми («несметные богатства»), заставляют предполагать, что и ос і и же то был образ божества стихии, «хозяина» земных недр, хрант (мін сокровищ. Когда же этот первоначальный и очень дрешшй смысл образа стал непонятным и следовало объяснить, кто же был Кудеяр, естественнее всего было представить его знаменитым разбойником. Это вызвало соответствующие изменения ого образа и прикрепление к нему разнообразных сюжетов и мотивов «разбойничьих» преданий.

Образ Кудеяра дает возможность установить генезис некоторых черт разбойников, также связанных с кладами. Большинство из них наделено некоторыми сверхъестественными возможностями и прежде всего неуязвимостью — убить обычной пулей разбойника нельзя. Не брала пуля также Разина, Кармалюка, Довбуша и др.; с них спадают оковы, они выходят из тюрьмы и т. п. Но в «разбойничьих» преданиях неуязвимость обычно уже не исконное, врожденное свойство героев, а приобретается ими. Она объясняется определенными знаниями, умением колдовать и заговаривать пули и оружие и т. п. Разин научился колдовству от какого-то святого астраханского казака или у какой-то» цыганки и т. п.

Первоначально же неуязвимость была исконным свойством таких сверхъестественных персонажей народных рассказов, как хранители кладов, часть свойств которых потом была перенесена на разбойников, которым стали приписывать клады. Широкая распространенность таких представлений у всех народов свидетельствует об их большой давности; здесь несомненно была общая для всех славян основа. И показательно, что в «разбойничьих» преданиях умение героев колдовать истолковывается не только как идущее от нечистой силы (что отвечало христианским воззрениям), но и как божественны іі дар, полученный от святых и используемый для блага людей. И в этом двойственном истолковании сверхъестественных возможностей героев отразился не только взгляд на «разбойников» как борцов за социальную справедливость, но и более древнее отношение к могущественным повелителям стихий.

Таким образом в рассказах о кладах, связываемых с историческими событиями и лицами, следует различать:

1. Рассказы о ценностях, спрятанных или брошенных во время каких-либо трагических событий, основой которых могли служить и действительные случаи. Это собственно исторические предания, часто совершенно не связанные с поверьями о кладах.

2. Рассказы о заклятых кладах и их поисках, нередко приписываемые также историческим лицам, но основой которых служат поверья о кладах; по содержанию и форме — это типичные былички, в которые только внесено историческое имя.

3. Рассказы, в которых исторические лица, изображаемые как народные защитники, выступают в роли хранителей кладов и о встречах с ними. Большинство этих рассказов, как и поверья, не содержат никаких конкретных исторических фактов, но в них выражены социально-утопические идеалы и стремления широких масс. По идейному смыслу и морфологическим особенностям они составляют раздел преданий о скрывающихся избавителях.

В. К. СОКОЛОВА