Этнографический блог о народах и странах мира их истории и культуре

Самые интересные заметки

РЕКЛАМА



Народные верования и устное поэтическое творчество славян
Этнография - Фольклор и этнография народов мира

Народные верования и устное поэтическое творчество славян

В книге о религиозных верованиях восточных славян С. А. Токарев, отрицая поэтическое начало в народных верованиях, утверждает, что «фольклорный» подход к этим верованиям лишь затемняет, искажает их подлинный характер.

Положение это вряд ли может быть безоговорочно принято.

Изучение народных суеверных рассказов и элементов верований в других фольклорных жанрах имеет существенное значение при исследовании религии.

Общеизвестно, что черты древних суеверий, утраченных верований подчас сохраняются как первоисточник в фольклоре. Кроме того, отдельные жанры устной прозы (былички и бывальщины), непосредственно раскрывающие и утверждающие народные поверья, будучи неизменным источником для изучения народных верований, вместе с тем заслуживают внимания как жанр фольклора.

Финский ученый Лаури Хонко убедительно показал, как суеверная национальная коллективная традиция складывается из отдельных меморатов, рассказов об «эмпирическом опыте» — встречах с потусторонним миром самого рассказчика, его родных и соседей.

Учет народных верований необходим при анализе многих фольклорных образов и сюжетов, при изучении истоков ряда жанров, прежде всего при характеристике повествовательной прозы.

Об этом убедительно говорил на конференции Международного общества по изучению устной прозы, состоявшейся в 1966 г. в Либлице под Прагой, Отто Блэр.

Народные верования — понятие очень широкое, и их значение для народной поэзии многообразно и велико. В фольклоре отразились различные комплексы этих верований — земледельческие, скотоводческие, промысловые и пр. В нем несомненны черты семейно-родовых, эротических и других суеверий. В народных песнях и сказаниях мы находим в той или другой форме пережитки культа солнца, земли, воды, растений, животных и т. д.

Народные верования отразились в разных жанрах по-разному, в зависимости от особенности того или иного жанра, его направленности, его функции. Леший или черт, к которым обращен заговор, или черт, пытающийся рассорить супругов в бытовой сказке, пасующий перед кузнецом или молотобойцем в рабочих рассказах, или леший, на котором солдат летает в Питер, очень далеки друг от друга, различно их соотношение с верованием как таковым, и вместе с тем по основному контуру образа они каждый раз все же являются лешим или чертом, т.е. первично персонажем народной демонологии.

Общность их объясняется тем, что они в конечном счете генетически восходят к верованию, разница же — степень» удаленности от него и всем строем того произведения, в котором они воспроизводятся, живут, его установкой на «быль» или «небыль», его функцией, его внутренней формой, значимость и существо которой были убедительно раскрыты А. В. Чичериным. «Итак, внутренняя форма, — пишет он, — сказывается и в особо характерном для произведения слове и в строе его речи, и в образах, и в идеях, и в главном, все образующем строе произведения в целом. Это смысловая категория, которая разъясняет композицию, предотвращает формалистическое ее понимание».

Именно этой внутренней формой суеверной былички, повествующей со всей серьезностью о волнующей встрече с представителем потустороннего мира, волшебной сказки, упивающейся игрой фантазии, бытового анекдота, шутливо трактующего черта как трикстера, определяется степень близости или отдаленности образа демонологического существа от его первоосновы.

Глубоко различная, а иногда прямо противоположная внутренняя форма разных фольклорных жанров (например, сказки и былички) определяет и разницу трактовки в них одних и тех же демонологических персонажей.

В настоящей работе рассматривается лишь фольклор об одном из демонических персонажей — о водяном, поскольку его образ, хоть и менее популярный в русском фольклоре, чем образ лешего или домоного, отразился в наибольшем количестве жанров, при том различных по своему существу.

Поверья о водяном нашли отражение в различных фольклорных жанрах: в заговоре и пословице, в былине и сказке, в бывальщине и быличке. Они по-разному предстают перед нами, в зависимости от специфики, функциональной направленности и поэтических особенностей того или иного жанра, однако основные черты образа при всем разнообразии воплощения одни и те же, восходят генетически к одним и тем же предпосылкам и определяются древнейшими анимистическими представлениями о всесильной, но часто коварной и злой водной стихии, о водяном как могущественном хозяине рек и озер и повелителе водного царства.

Хозяином водного царства, которого надо задобрить и который безусловно вправе претендовать на почет и уважение, рисуется водяной в пословицах: «Со всякой новой мельницы водяной подать возьмет», «Дедушка водяной — начальник над водой». Эти формулировки воспринимаются как нечто непреложное, само собой разумеющееся и со временем, как всякая пословица, получают уже не только прямое, но и более широкое иносказательное значение.

Как об опасном недруге говорится о водяном в заговорах: мать поэтическим заклинанием отводит от своего милого дитятки злого водяного и моргунью русалку; 6 человек молит силы небесные, чтобы они разогнали нечистых духов: водяного — в воду, лесного — в лес, под скрипучее дерево; с просьбой об улове кланяется ему рыбак «до струи воды, до желта песка».

Водяного царя знает былина. В очерке «К былинам о Садке» Вс. Ф. Миллер указывает на отличия образа былинного морского царя от образа водяного, который живет в народных поверьях. «Наши русские водяные, — пишет он, повторяя характеристику водяного из «Поэтических воззрений славян на природу» А. Н. Афанасьева, — с одутловатым брюхом и опухшим лицом, живущие в омутах, особенно около мельниц, известные пьяницы, посещающие шинки, где пьянствуют и играют в кости (Аф. II. 237, 238), ворующие лошадей и коров и топящие людей, совершенно отличны от былинного морского царя…»

Миллер был абсолютно прав, ощущая какую-то разницу между былинным морским царем и персонажем народной былички и бывальщины. Однако это не давало ему оснований для категорического решения зависимости былинного образа от финского прототипа. Ибо в образах водяных, так же как и леших, домовых, у разных народов явно наблюдаются общие типологические черты, отнюдь не свидетельствующие о заимствовании и не снимающие с каждого из них его национальное своеобразие.

Если рассмотреть те эпизоды в былине, которые связаны с морским царем, и аналогичные эпизоды русских бывалыцин и быличек, очевидно, что разница не так уж велика и вряд ли дает основания для утверждения о нерусском генезисе былинного образа морского царя.

Прежде всего следует обратить внимание на то, что водяной в поверьях и рассказах о нем нередко изображается именно как царь. Так, например, в Тамбовской губернии записан рассказ о том, как водяной «дозором обходит свое царство», перегоняет рыб по своему усмотрению, на зиму уходит в «свое подземное жилище». В Тульской губернии были известны поверья, что «водяной — главный хозяин, царь в воде». Аналогичные свидетельства отмечены и в известных обобщающих трудах А. Н. Афанасьева, Д. К. Зеленина и Ё. Г. Кагарова. Неоднократно в рассказах о водяном упоминаются его палаты, его жены и многочисленные дочери — злые красавицы, подвластные шу русалки и меньшие водяные. Царем над водой и рыбой рисуется водяной и в поверьях белорусов.      .

Морской (или водяной, поддонный) царь встречается в былине о Садко в двух, незначительно варьирующихся в исполнении разных сказителей, эпизодах: 1) он внезпано появляется перед Садко, привлеченный его игрой, и награждает его за игру; 2) по принуждению морского царя Садко опускается на морское дно, играет па гуслях, царь пляшет под его игру, сватает ему невесту, иногда Садко разрешает спор царя и царицы. Первый эпизод — воздействие па морского царя игры новгородского гусляра — не только не противоречит народным поверьям, но явно связан с ними, вернее даже обусловлен ими. Р. С. Липец справедливо указывает, что игра Садко на гуслях связана с обрядами, имевшими цель сипскаті, расположение водяного хозяина, и приводит в доказательство итого обычаи поморок петь на море. Известен обычай северян оказыванием былин умирять разбушевавшуюся водную стихию. О таких случаях из своей сказительской практики любили рассказывать беломорский рыбак-сказочник М. М. Коргуев и пудожский сказитель Ф. А. Конашков. Очевидно, с поверьями о воздействии на водную стихию ритмического сказывания или пения связана былинная концовка: «Синему морю на тишину, добрым людям на послушание».

Братья Б. и Ю. Соколовы в начале века записали в Белозерье бывальщину о том, как сын мельника игрой на балалайке привлекал подводную «барышню». В несколько литературной по своему характеру бывальщине, записанной Д. Н. Садовниковым в Самарском крае, водяной заставляет полюбовника Марины-русалки играть ему на бандуре. П. В. Иванов приводит рассказы о музыканте, который играл водяному, причем замечает, что рассказов о том, как черти завели музыканта, в разных вариантах ходит очень много.

Рассказы о музыканте, игравшем водяному, часто связаны, как и в былине, с эпизодом опускания его в подводное царство. При этом обычно рисуются палаты водяного, иногда белокаменные, его «изумрудный дворец» в бывальщине о Марине-русалке. Иногда же жилище водяного, так же как жилище лешего, рисуется по подобию крестьянской избы. Кстати сказать, таким оно рисуется и в одном былинном варианте: Морской царь лежит на лавке в избе, а при пляске «полами бьет и шубой машет».

Опускание Садко на морское дно обычно мотивируется в былинах тем, что морской царь гневается на Садко за то, что он ни разу не платил ему дани. Мотив дани, обязательных приношений водяному известен в промысловом фольклоре, неоднократно отмечался этнографами как характерная черта быта рыбаков, печеловодов и мельников. Обычай приносить жертву водяному долго сохранялся в быту, и в некоторых местах, правда, в редуцированной полуигровой форме живет и поныне. Жизнеспособность этого обычая — принесение жертвы водяному, «кормление» его, плата за улов или купанье — упоминают буквально все собиратели, работавшие в прибрежных поселениях восточных славян. Обычаи эти повсеместно одни и те же и разнятся только в деталях. В одних местах умилостивительные дары водяному приносятся весной, в других — осенью, в третьих они связаны с постройкой плотины или мельницы, или же с началом рыболовецкого сезона. Водяному бросают первую пойманную рыбу или часть улова, кидают в воду табак, льют масло или мед, приносят в жертву бараньи головы, петуха, дохлых животных, даже живых лошадей. Возлияния эти и приношения часто сопровождаются заклинаниями: «На тебе, водяной, табаку, давай мне рыбку». Или: «Вот тебе, дедушка, гостинец на новоселье, люби да жалуй нашу семью». Детали разнятся, но существо обычая везде одно и то же: приносится умилостивительная жертва водяному, цель которой — отвести его гнев, обезопасить от его коварства, обеспечить его благосклонность и милости. Ибо водяной, как пишет А. Колчин, «хорош только к тем, кто его обожает да приносит ему в жертву животных и плоды».

Этим же мотивируется необходимость дани морскому царю и в былине. Почти во всех вариантах былины об этом говорят как о чем-то само собой разумеющемся, не могущем вызвать уди ил (мі и я и остаться непонятным слушателям,

Эпизод опускання музыканта на дно связан в былине с мотивом ил леки морского царя под его игру. Пляска морского царя вызывает бурю, волнение морей и рек, гибель кораблей. И этот мотив бури, вызванной пляской морского царя и водяного, известен народным поверьям. А. Н. Афанасьев, например, отмечает: «Известно, — что волнение рек и моря русское предание объясняет пляской водяных». Е. Г. Кагаров также пишет о том, что подиной «производит бурю, топит людей и корабли». С. В. Максимов поэтически рассказывает о том, как «разыгрался и разбушевался однажды нодяной».

Таким образом, мы видим:, что все мотивы былины известны й другим повествовательным жанрам, в частности бшшчкам и бы палыципам: внезапная встреча (один из самых распространенных бьтличек о всех демонологических существах), опускание н ноднодпое царство (распространены рассказы о мельниках, ночую мій на дне озера, о музыкантах, играющих подводным чертям, и т. д.), награждение героя водяным царем (уловом, удачей в пчеловодстве и т. д.), пляски водяного, даже описание палат и дочерей водяного цари, женитьба героя в подводном царстве… Мотивы эти, легшие и основу былины, несомненно, к моменту формирования сюжета о Садко были широко распространены в озерной Новгородской Руси, по существу своему двоеверной. На дальнейшем историческом пути былины образ морского царя поддерживался этими суеверными рассказами, а также воздействием тех волшебных сказок, которые использовали те же элементы народных поверий. Последнее тем более вероятно, что по существу своему, по характеру соотношения с действительностью, по системе образов былина о Садко — одна из самых «сказочных» былин русского эпоса.

И все же Миллер прав, говоря, что качественно образ морского царя в былине иной, чем в поверьях. Былина — рассказ о старине стародавней, о тех далеких временах, когда богатырь мог один положить силу несметную, когда чудесное питье могло дать огромную силу убогому сидню, когда богатырь мог обернуться туром, когда морской царь мог прийти на помощь бедному гусляру. Все это возможно и вероятно для тех далеких времен, о которых идет речь, и не эти чудеса являются зерном повествования, они лишь детали, оттеняющие, дополняющие, обставляющие основную композицию.

В другой несколько тональности, но по существу так же спокойно, с еще большим равнодушием к вопросу достоверности сообщения говорит о демонических существах сказка.

Образ водяного царя в волшебных сказках во многом аналогичен образу Кащея или старика «сам с ноготь, борода с локоть», т. е. является воплощением враждебной положительному герою темной силы сказочного царства.

Образ этот чаще всего связан с сюжетом «Обещанный сын» (Указатель Аарне—Андреева, № 313). Связь его с водной стихией в русских сказках особенно не подчеркивается. Обнаруживается она только в том, что водяной схватывает царя (или купца) в тот момент, когда тот пьет из ручья или колодца, а также и в том, что герой настигает дочь водяного царя при купании.

В волшебной сказке водяной фигурирует в эпизоде встречи с героем, от которого требует заслуженной благодарности, жертвы, в законности которой ни герой и его жена, ни сказочник и его слушатели не сомневаются; он заключает с ним договор, в силу которого купец или царь должен отдать своего сына. Водяной — отец красавицы, которой добивается младший герой и которая помогает ему, как Чернава или дочь подводного царя в былине, бежать из-под власти водяного царя, и вернуться на родину. Водяной-дедушка задает герою невыполнимые задачи, гонится за ним и за своей дочерью во время их чудесного бегства. Однако герои сказки, так же как герой былины (последний с помощью святого), всегда одерживают над ним верх.

Эта обязательная победа человека над демоническим существом отличает сказку и былину от былички и бывальщины с их склонностью к трагическому исходу столкновения человека с потусторонним миром.

Черты демонического существа, духа природы, в существование которого верит рассказчик, в сказке совершенно утеряны. Водяной в ней, так же как Кащей, как Баба-Яга, как Лихо Одноглазое, — фантастический персонаж, наличие которого естественно для фантастического мира сказки. Ни сказочник, ни его слушатели не допускают возможности увидеть его, этого сказочного водяного- дедушку, в своей реке, стать его жертвой, войти с ним в соглашение. Он страшен, но самая природа этого страха иная, чем выражение страха в быличке, вызванного «действительной» встречей человека с водяным или лешим.

Вместе с тем несколько схематичный сказочный образ водяного-дедугаки, так же как образ былинного Морского царя, несомненно опирается на живую и общеизвестную традицию несказочной прозы и поэтому не нуждается в детальной экспозиции.

Качество поэтического вымысла в сказочной былине о Садко л волшебной сказке однородно или, по крайней мере, однотипно. .И и том, и и другом случае вопрос достоверности не возникает, он не сущестиеи. Морской царь фигурирует как сказочный персонаж, которого в том мире, в котором живет герой, столь же естественно, как появление на дне морском Николы Можайского, как женитьба героя на Чернаве или на дочери Водяного царя, как обладание колдовскими чарами, как чудесные превращения. Былина о Садко — былина-сказка, и живет она по законам сказочного мира.

Образ поверья входит в данном случае в другую повествовательную г истому и в связи с этим видоизменяется, становится иным, несмотря на совпадение основного рисунка образа и отдельных ионествонатольных мотивов. Его интерпретация рассказчиком и восприятие слушателями качественно иное, чем информация о встрече в быличке или бывальщине.

В сказке и былине образ водяного является второстепенным и не несущим основную фабульную нагрузку сюжета: это сказка о Марфе-царевне, об Иване-купеческом сыне, о Настасье Прекрасной, но не о водяном; это былина о Садко-гусляре или Садко-купце новгородском, но не о Морском царе. В отличие от них былички и быналыцины знают водяного как основной персонаж повествовании. Персонаж этот интересен и страшен прежде всего тем, что жилец потустороннего мира. Смысл повествования — в рассказе о столкновении человека с этим миром. В отличие от былины и склали, быличка и бывальщина — рассказ о действительном, притом страшном и необъяснимом происшествии. В этой установке на «правду» бывальщина и быличка едины. Основное их отличие — характер информации, которым определяются их стилевые различия. Она рассказывает о переживаниях самого рассказчика или хорошо знакомых ему людей, это Erlebnissbericht, бывальщина же говорит о действительных, но уже в какой-то мере обобщенных происшествиях. Поэтому и отличен несколько ассортимент их сюжетов и мотивов,- Быличка обычно ограничивается сообщением рассказчика о пережитом им страшном случае: он увидел лохматку, который при его приближении скрылся в воде он провалился в воду и его стал тянуть на дно мохнатый, от которого он избавился крестным знаменем; он слышит ночью хохот водяного и т. д.

То, что среди быличек мы находим часто пересказы слышанного от отца, матери, соседа, по существу, дела не меняет. Они остаются теми же меморатами.

Бывальщина же заключает в себе обобщенное повествование, чаще всего говорящее о столкновении с потусторонним миром не самого рассказчика или хорошо известного ему лица, а обобщенного героя: одного мальчика, одной старухи и т. д.

Ассортимент сюжетов бывальщины богаче, разнообразнее, чем в быличках, либо только констатирующих существование нечистой силы, либо повествующих о встрече рассказчика с одним из ее представителей. Сложнее и композиция бывалыцин, подчас многоэпизодных; их персонажи пластичнее, выразительнее чем нераскрытые, туманные бразы быличек. Основные сюжеты бывальщин о вдяном: мельник ловит водяного в облике рыбы, последний откупается от него; дьячок спасается от водяного, закричав как петух; музыкант играет водяным; водяной находит деньги для бедняка, охотник убивает водяного; солдат бьет водяного; водяной приходит по призыву девушек на беседу; водяной выпрашивает дровни, чтобы перевезти свое имущество; мужики помогают водяному прогнать чужого омутника; утопленница живет с водяным; парень, нырнув, попадает в палаты водяного; водяной поручает ребятам передать сообщение домовому; с водяным заключают договор рыбаки или мельник и т. д.

Перечень этот далеко не исчерпывает сюжеты бывалыцин о водяном. Казалось бы, что бывальщины в сюжетном отношении очень разнообразны. Однако при всем разнообразии конкретных решений они сводятся к нескольким типологическим ситуациям, кстати общим с бывалыцинами о лешем. Герой встречает водяного в результате поступка, провоцирующего эту встречу; подвергается опасности; благодаря своей хитрости, находчивости спасается. Герой входит в договорные отношения с водяным, опускается на дно, живет в подводном царстве, благополучно возвращается. Все эти ситуации присущи и эпизодам сказки и былины, связанным с образом водяного. Быличка же знает только первые три момента: встречу, опасность, избавление или гибель. Договор с потусторонней силой, пребывание в неземном мире уже выходят за пределы мемората, это ситуации, противоречащие самой сути рассказа о лично пережитом.

Таким образом, мы видим, что бывальщина, очень близкая по существу своему к быличке, разделяющая, как правило, с ней основную установку на достоверность рассказа, все же теряя качество свидетельского показания, делает шаг к сказке и былине. Самим рассказчиком и слушателями в отличие от былички она может восприниматься как художественное произведение, а не только как информация. Ее функция может колебаться в ту или другую сторону от свидетельского показания к развлекательному рассказу. Функционально она может быть ближе к былине и даже сказке, чем к быличке.

На разножанровость рассказов о нечистой силе обратил внимание еще Вл. Даль. «Поэтические поверья, — писал он, — переходят непосредственно в басни, притчи или иносказания; не менее того, по невежеству иногда принимаются в прямом смысле и многие верят слепо тому, что придумано было для одной забавы». Правильно ощутив разнокачественность рассказов о нечистой силе, Даль, однако, неверно осветил историческое соотношение между поверьем и рассказами «для единой забавы». Родившись как информация о встрече с нечистой силой, рассказы и фол ьклоризируютсн, становятся бывальщинами, входят в былину и совершенно теряют свою основную функцию в сказке, ста в ней обычным для ее мира чудесным эпизодом.

В своем историзме придают черты правдоподобия и описаниям обстановки и утвари, и подвигам богатырей, и образам их врагов. Удивительны, но не невероятны победа Сухмана над татарской силой несметной, образ Соловья-разбойника, обстоятельства смерти Святогора, в той же мере как вмешательство в жизнь ее героев Морского царя, Николы Можайского, калик перехожих с их чудесным питьем, прорицательств, сулящих гибель Насилию Нуслаеву. Нее это — старина стародавняя, быль о прошлом (каака но ставит вопроса о достоверности — ее чудесные герои живут в особом сказочном мире, согласно сказочным законам. В мире сказки морской царь, водяной-дедушка столь же уместен и не удивителен, как Кащей, Баба-Яга, Лихо Одноглазое.

Пывальщина рассказывает об удивительных событиях, происходивших не так еще давно, по соседству, о событиях, о которых наслышаны многочисленные жители этой местности, о фактах, питанных с, конкретным местом, озером, мельницей, развалинами " т. д.

Гниличка взволнованно свидетельствует о сегодняшнем дне, о происшествии, о конкретном случае. Она строго указывает место, время, лиц. Чаще всего это рассказ о жизни самого рассказчика, его родных или соседей. Ныличка эго повествовательное зерно, которое, обобщаясь, дает жизнь бывальщине, порой трудно с ней различимой.

Образы бывальщины и былички, образы народных поверий сохраняются во всей четкости в заговоре с его утилитарной устремленностью; обобщенные, они дают пословицу, в которой поверье постепенно уступает место аллегории. В былине они присутствуют как естественные атрибуты далекого прошлого, старины стародавней. В данном случае морской царь несомненно связан с представлениями о водяном, живыми и действенными в Новгородской Руси. Попадая в сказку, персонажи быличек включаются в качественно иную систему образов и перестают быть повернем, образом «реальной действительности», становятся фантастикой.

Итак, эпизоды, связанные с водяным в разных фольклорных жанрах, являются доказательством того, как в зависимости от функциональной направленности повествования, от его внутренней формы в корне меняется единый по своему генезису материал, единый образ, идущий от народного верования к игре народной фантазии.

Конечно, следует в данном случае учитывать, что «не исключается возможность переходных форм», и согласиться с Р. Р. Гельгардтом, что «реальность вполне четких границ, всегда отделяющих друг от друга произведения фольклора разных повествовательных жанров», сомнительна. Однако разница основной тенденции в преподнесении и восприятии одного и того же образа и связанных с ним мотивов в разных жанрах несомненна, и именно она определяет роль этого единого материала в разных высказываниях: в быличке и заговоре, бывальщине и пословице, в былине и сказке.

Э. В. ПОМЕРАНЦЕВА