Этнографический блог о народах и странах мира их истории и культуре

Самые интересные заметки

РЕКЛАМА



Славянские эпические песни о сватовстве
Этнография - Фольклор и этнография народов мира

Славянские эпические песни о сватовстве

Исследованиями последнего времени установлено, что в народном эпическом творчестве исключительно важное место занимают темы героического сватовства. Факт этот получил глубокое разъяснение с точки зрения истории и идеалов народного эпоса. Изучение эпических песен о сватовстве, как теперь совершенно ясно, может во многом способствовать уяснению ряда проблем генезиса и исторического развития народного эпоса, раскрытию многих загадок эпического творчества и выявлению сложных связей этого творчества с действительностью.

В русском былинном эпосе и в южнославянском юнацко-гайдуцком эпосе сюжеты о сватовстве также составляют один из самых заметных разделов. В южнославянском репертуаре их так много, что они с трудом поддаются учету.

При всем многообразии конкретного содержания и при всей разнохарактерности этих песен, которые возникали на различных этапах истории эпического творчества и жили в течение многих столетий и которые отражают специфику национальной эпики в ее исторической динамике, — при всем том былины о сватовстве, с одной стороны, и юнацкие и гайдуцкие песни о сватовстве, — с другой, соотносятся между собой в целом ряде весьма существенных моментов. Речь должна идти не просто о множестве сюжетных и иных параллелей и аналогий, совпадений, иные из которых часто видны невооруженным глазом, а иные могут быть установлены лишь аналитическим путем, но о наличии в русском и южнославянском эпосе о сватовстве элементов, которые и для того и для другого являются структурообразующими и которые в различных сочетаниях и вариациях складываются в коррелятивные системы. Понятно, что прежде всего необходимо выделить и систематизировать те общие элементы, которые лежат в основе сюжетики славянских эпических песен о сватовстве и во многом определяют их художественную структуру.

1. Эпический герой женится не дома, он отправляется за невестой в другую землю или в другой город (либо даже в другой мир). В абсолютном большинстве эпические песни о сватовстве имеют своей основой повествование о свадебной поездке героя.

2. Эпический герой ищет и находит суженую, т. е. предназначенную ему невесту. В былинах и юнацких песнях мотив суженой предстает уже как пережиточный, чаще всего он присутствует в них как слабый сюжетный след и нередко может быть выявлен лишь сравнительным путем. Тем не менее даже в скрытом виде этот мотив сохраняет свою важную сюжетообразующую функцию. Все известные нам невесты богатырей — Дуная, Михайла Потыка, Ивана Годиновича, Садка, Соловья Будимировича, Михаила Козарина, Добрыни — их суженые, предназначенные, и брак с ними — счастливый или трагический удел героев. Предназначенность и возникающие отсюда коллизии во многом определяют сюжетное развитие соответствующих былин.

То же самое, хотя и не в столь универсальной форме, относится к эпосу юнацкому. Здесь нередко действуют уже законы и мотивировки романтической эпики: герой влюбляется с первого взгляда, не желает и думать о другой и т. д. За этими поздними формами кроется, однако, все тот же мотив предназначенности.

3. Эпическая невеста принадлежит, как правило, другой земле, другому миру, с которыми эпический герой находится чаще всего во враждебных отношениях. Обычно невеста — дочь чужеземца, в юнацких песнях она родом из латинской или турецкой земли, в былинах — из земли литовской и т. п. Борьба за невесту нередко выливается в столкновение враждебных национальных и государственных сил («Дунай», «Женитьба Ивана Црноевича», «Марко Кралевич и невеста из Задара», «Янко и королевна из Леджяна», «Женитьба Душана» и др.).

Невеста сама может воплощать чуждый эпическому герою мир, чаще всего — мир фантастический. Славянскому эпосу известны невесты — мифологические девы (вилы в юнацких песнях, Настасья Лебедь белая в былине о Михайле Потыке, девушка из подводного царства в былине о Садко), невесты-богатырши (девы-поленицы в былинах о Дунае, о Добрыне, Джидовка-девка в песнях о Марке Кралевиче), невесты, причастные к колдовскому ремеслу (Маринка в былине «Доб»рыня и Маринка», отчасти — невеста Ивана Годиновича, Анна в юнацкой песне о Джюре Смедеревце).

Две основные сюжетные коллизии определяют характер песен этого рода: либо герой стремится покорить и укротить чудесную невесту, лишает ее фантастических свойств и приобщает к человеческому миру и к миру своему, национальному и домашнему (былины о женитьбе Добрыни; отчасти — за вычетом трагического финала — о женитьбе Дуная; некоторые юнацкие песни о женитьбе на виле); либо герой ведет борьбу против невесты, стремится во что бы то ни стадо избежать предназначенного брака, грозящего ему утратой привычных человеческих, национальных, семейных связей (примеры таких сюжетов «антисватовства» дают песни о Марке Кралевиче и Джидовке-девке, отчасти — былина о Садко; следы той же темы — в былинах о Михайле Потыке и Иване Годиновиче).

Кроме невесты из далекой земли или невесты из Аюго мира, славянский эпос знает также тип невесты (суженой) — сестры жениха. В ряде южнославянских песен и в былинах (а также в балладах) сюжетную основу или второй сюжетный план составляют истории о том, как эпический герой — в желании своем осуществить брак с предназначенной ему девушкой, с суженой, — едва не женится на собственной сестре (песни о женитьбе Марка Кралевича, об освобождении Марком Кралевичем девушки из неволи, былина о Михайле Козарине, исторические баллады о татарском и турецком полоне).

В изображении невесты, в ее типовых характеристиках, в мотивах ее поведения южнославянская и русская эпика также обнаруживает много общего. Отмечу здесь, например, такой момент: в эпосе часто рассказывается, что невеста растет укрытой от посторонних глаз, взаперти за многими замками, не видя ни людей, ни солнца.

4. Эпическая свадебная поездка жениха или свата в сопровождении одного помощника либо целого свадебного посольства — устойчивая для славянской эпики тема, разработка которой знает несколько типовых вариаций. Для русского эпоса преимущественно характерна коллизия, когда происходит прямое столкновение сватов с окружением невесты, с будущим тестем и его свитой и когда невесту увозят силой, пренебрегая принятыми обрядовыми нормами. В одних случаях это делает богатырь, и тогда сюжет строится как повествование о его подвиге («Дунай», «Иван Годинович»); в других случаях это делает враг, и тогда главным в повествовании становятся мотивы спасения невесты, борьбы с похитителями, мщения им и т. д. («Идолище сватается к племяннице князя Владимира», «Царь Соломан и Василий Окулович», «Князь Роман и Марья Юрьевна»). Южнославянские песни также знают ситуации этого типа («Марко Кралевич и невеста из Задара», «Янко и королевна из Леджяна», «Женитьба Ивана Црноевича» и др.). Здесь, однако, господствующим оказывается тип повествования, включающий брачные испытания жениха. Сюжетно это строится обычно таким образом: тесть настаивает на том, чтобы жених не приводил с собой в составе свадебной свиты определенных лиц; это, так сказать, персоны non grata. Как правило, это близкие родственники жениха по матери. Все же одному из них удается тайно проникнуть в свиту. Жениху в доме невесты предъявляются в качестве условий брака требования: он должен вступить в поединок с воином из стана тестя; он должен пройти испытания, например, перескочить через трех коней, на спинах которых поставлены огненные мечи, или прострелить из лука сквозь кольцо, либо угадать свою невесту среди трех девушек — всех на одно лицо и одинаково одетых. Все эти трудные задачи осуществляет тот самый персонаж, который был объявлен тестем как нежелательное лицо. Перед нами — специфический герой эпоса, «помощник в сватовстве», хорошо известный по эпическим памятникам многих народов. В южнославянских песнях этот персонаж не обладает какими-либо магическими или фантастическими качествами: его способности, по-эпически гиперболизированные, связаны с его профессией и воинским воспитанием («Женитьба Душана», «Женитьба Джюрджа Смедеревца», «Марко Кралевич на свадьбе Янка Сибинянина» и многие другие).

Кроме сюжетов этого рода, в южнославянской эпике есть сюжеты, в которых невеста предлагает жениху или нескольким претендентам трудные, чаще всего сказочного характера задачи {«Филип Маджарин, Огнянчо детенце и Русена-девушка», «Позолоченный цветок», «Женитьба Марияна, племянника Марка Кралевича» и др.).

В русском эпосе есть архаический сюжет, где герой сам должен пройти испытания, которые представляют собой несомненный след брачных испытаний, — это былина о Садко. Садко разгадывает загадку, которую предлагает ему морской царь — его предуказан ный тесть; он же показывает искусство игры на гуслях; морскому царю он приносит дары; наконец, угадывает среди нескольких девушек свою невесту-суженую.

«Трудную задачу жениха» выполняет в другой былине Соловей Будимирович: за одну ночь он строит необыкновенной красоты терема.

5. Существенным моментом многих эпических песен о сватовстве является борьба жениха (либо чаще его помощника) с другим претендентом на невесту или с соперником. Типовой оказывается ситуация, в которой эта борьба происходит на обратном пути свадебного посольства. Невесту везут в новый дом, и по пути неудачливый претендент пытается отбить ее; это может быть иногда и лицо из свиты тестя, но чаще — это именно «второй» жених.

В былине об Иване Годиновиче он представляет враждебную Руси землю. В южнославянских песнях «второй» жених чаще всего Арапин — типовой эпический враг, персонаж, соединяющий черты чудовища и чужеземного насильника. Невесту охраняет и в борьбу с Арапином вступает деверь — один из типовых и архаических персонажей эпоса о сватовстве. Согласно эпическому подтексту, который может быть раскрыт сравнительным анализом, деверь, обычно «случайно» избираемый на эту роль женихом, — это тот единственный герой, удел которого — уничтожить в поединке противника жениха («Марко Кралевич и змей», «Крали Марко и три наречницы», «Тимишварин Гюро, Марко Кралевич,. дете Голомеше и Арапин», «Милошюнак и дете Гол(щеше»).

6. К сюжетообразующим мотивам южнославянской эпики относится мотив кума и деверя как заместителей жениха, претендующих па то, чтобы фактически занять его место («Женитьба Мата Сремца», «Женитьба Марка Кралевича», «Женитьба Бега Любовича»).

7. В южнославянских эпических песнях достаточно широко, а в русских былинах преимущественно в виде сюжетных следов» и традиционных реминисценций встречаются мотивы похищения невесты силой, увоза ее тайно, хитростью, мотивы жениха-соб- лазнителя и т. п. («Дунай», «Алеша Попович и сестра Петровичей», «Женитьба Тодора из Сталача», «Женитьба Ивана Будимлии» «Марко похищает невесту»).

8. Должен быть отмечен мотив самопросватывания невесты. В качестве сюжетообразующего он выступает в былине о Соловье Будимировиче, где инициативу девушки в браке можно объяснить, раскрыв эпический подтекст всей коллизии: Забава Путятишна узнает в Соловье Будимировиче своего суженого, который успешна выполнил положенную ему как жениху трудную свадебную задачу — воздвиг за одну ночь терем.

* * *

Выделенные мотивы, типовые коллизии и образы, конечно,, не исчерпывают запаса структурообразующих элементов, лежащих в основе богатой и разнообразной сюжетики славянского эпоса о сватовстве и повторяющихся здесь во множестве вариаций и модификаций. Но именно они принадлежат, безусловно, к числу основных, наиболее значительных и, можно сказать, отправных для эпического творчества о сватостве. Все они, если брать их в их типовом значении, как инвариантные модели, содержатся и в виде отдельных элементов, и в комплексах, в системах — в архаической эпике и в памятниках эпоса феодальной эпохи многих народов.

Любой из представленных выше элементов славянской эпики может быть не просто сопоставлен с аналогичными элементами в архаических или классических памятниках эпоса различных народов, но и, что особенно важно, соотнесен с ними по принципу типологической преемственности.

Можно утверждать, что все выделенные структурообразующие элементы выросли и получили развитие уже в архаической эпике, которая в своем формировании в известной степени опиралась на традиции фольклора первобытного общества.4 Здесь сложились основные черты той эпической модели, которую затем мы обнаруживаем в былинах и в юнацких песнях о сватовстве. Здесь эта модель не осталась, разумеется, неизменной, она и в целом, и в отдельных слагаемых подверглись дальнейшей разработке, трансформации, отрицанию.

Славянские эпические песни о сватовстве в своих основных особенностях соответствуют общему типологическому уровню славянского героического эпоса — это но преимуществу повествования героико-исторического типа. События, изображаемые в этих песнях, развертываются в границах эпического пространства, которое дано здесь как пространство реально-историческое. В эти события вовлечены персонажи, которые принадлежат эпической истории славянских государств, иногда — персонажи, за которыми стоят реальные прототипы (царь Душан, например). Коллизии сватовства соединяются здесь с коллизиями политическими, а иногда сами прямо прибретают политический смысл. Походы за невестой в некоторых песнях перерастают в походы против исторических врагов ранних славянских государств.

В песнях о сватовстве можно найти иногда отражение типовых отношений и брачных норм, характерных для феодального общества. Пышные свадебные процессии и пиры, рыцарские поединки и военные игры, неожиданно вспыхивающие ссоры с кровавыми развязками — все это заставляет вспомнить характерные черты «высокого» феодального быта. С другой стороны, мотивы поисков невесты, приготовления к сватовству, отношений в семье героя, коллизий между невестой и матерью жениха окрашиваются впечатлениями, идущими от повседневного крестьянского быта.

При всем том живые подробности, отражающие бытовые отношения и обрядовые нормы средневековья и нового времени, равно как и принципиальная сторона этих отношений и норм, не стали* структурообразующими элементами и нашли свое место в славянском эпосе преимущественно внутри повествовательного фона. Традиции более ранней эпики оказались значительно сильнее и продуктивнее, и именно они дали те модели, по которым складывались былины и юнацкие песни о сватовстве, нам известные. Эта ранняя эпика ощущается во всех тех структурообразующих элементах, которые были выделены выше, она дает себя знать в виде различных сюжетных следов, архаических пережитков, трансформаций. Многочисленные сюжетные загадки, с которыми приходится встречаться в славянских эпических песнях о сватовстве, получают разъяснение при сопоставлении с аналогиями из архаической эпики, где соответствующие эпизоды и ситуации предстают в развернутых, мотивированных формах.

Ключ к пониманию генезиса и природы классических моделей славянского эпоса о сватовстве дают материалы типологически ранних памятников эпического творчества — якутских олонхо, богатырских поэм алтайцев, бурят, так называемых богатырских сказок народов Крайнего Севера. Структурообразующие элементы в этих ранних эпических памятниках вырастали путем обобщения — в формах эпического архаического сознания — реальных отношений, норм, историко-бытовых институтов родового строя и представлений о мире и о человеке, этому строю соответствовавших. Для правильного уяснения связей между эпосом и действительностью, для установления историко-бытовых основ и обнаружения историко-бытовых субстратов в эпосе очень важно подчеркнуть, что характер художественных обобщений был обусловлен спецификой эпического сознания: впечатления действительности, явления быта и истории предстают в эпосе не в натуральных формах самой жизни, но в формах, прошедших поэтическую, фантастическую обработку в рамках уже имевшейся эпической традиции.

Установлено, что важнейший сюжетообразующий для эпоса о сватовстве мотив выбора невесты за пределами бытового микромира героя, а подчас и за пределами микромира человеческого, отражает отношения экзогамии. Но лишь в редких случаях мы можем говорить о более или менее эмпирическом воспроизведении экзогамных брачных норм. Преобладает же и является сюжетообразующим передача этих норм в фантастическом преломлении, в соединении со сказочно-эпическими и мифологическими представлениями об «иных» мирах, населенных «иными» существами.

По вероятному предположению Е. М. Мелетинского, в поэтическом образе «суженой» обобщились представления о «классе жен», о том роде, откуда род, к которому принадлежит герой, брал по экзогамной традиции жен. Дистанция между эпической невестой из экзогамного рода и эпической суженой (в юнацких песнях ее обычно зовут «приликой», в былинах — «супротивницею)), конечно, огромна, но сравнительный анализ показывает преемственную связь между ними.

Исследователи полагают, что сказания об амазонках, о богатырских девах, которые ищут своих героев-суженых и становятся их женами, лишь будучи побеждены ими в поединках, — все эти эпические образы и ситуации, в виде различных переживаний и следов сохранившиеся в славянском эпосе и широко представленные в более раннем эпическом творчестве, восходят в конечном счете также к реальным историко-бытовым институтам.

Мотивы брачных испытаний жениха, почти обязательные в ранних памятниках эпического творчества и сохранившие свою популярность в славянском эпосе, также должны быть возведены к брачным обычаям, заключавшим реальные испытания женихов в силе, ловкости, уме и известным по этнографическим данным и полулегендарным свидетельствам, а частично сохранившимся у некоторых народов в виде игр-состязаний.

Эпические мотивы, в которых фигурирует помощник жениха в сватовстве и в которых иногда возникает коллизия между заместителем жениха и самим женихом, имеют также явное историко-бытовое обоснование.

Специфика отношений между эпосом и реальной действительностью состоит, между прочим, в том, что явление быта, чтобы стать сюжетообразующим и структурообразующим элементом, должно обнаружить свою, так сказать, конфликтную сущность. На примере эпических эпизодов с заместителем жениха эта особенность эпического творчества предстает довольно отчетливо. Деверь, этот представитель родового коллектива при женихе, может особенно не привлекать внимания творцов эпоса, пока он в привычных для них обстоятельствах исполняет свои обрядовые обязанности и при этом осуществляет предоставленные ему бытовой традицией права на невесту. Он оказывается участником эпической коллизии в новых бытовых условиях, когда прежние нормы и традиционные обязанности и права входят в противоречие с новыми отношениями и понятиями. Тогда деверь из законного заместителя жениха превращается в коварного нарушителя его доверия, в его противника, и тогда возникают острые и драматические коллизии — подобные тем, какие играют такую большую роль в сюжетике «Нибелунгов» или в юнацких песнях о девере, отнимающем невесту у законного жениха.

Сравнительное рассмотрение ранних эпических памятников о героическом сватовстве дает нам необходимую перспективу для понимания истории славянских эпических циклов на ту же тему.

Модели, о которых шла речь, не могли прийти в славянскую эпику откуда-то извне. Не могли они явиться сюда и целиком из сказки. Народная сказка, возможно, лишь оказала некоторое влияние и отразилась в относительно поздних сюжетах вроде былины о Подсолнечном царстве или юнацкой песни о Соколе-женихе.

Перед нами прежде всего — результат закономерного преемственного развития более ранних эпических систем, по характеру своему соответствующих известной нам архаической эпике других народов.

Для эпического творчества классического периода, т.е. для героико-исторической эпики, к которой относится основной состав славянской эпической поэзии, предшествующие традиции эпического творчества имеют исключительное значение. Классический героический эпос может быть создан и может получить настоящее развитие лишь с опорой на типологически и исторически предшествующий ему эпический материал. Этот последний подвергается переработке и творческому усвоению и обогащается новым историческим и художественным опытом. В новых условиях и на новом этапе эпического творчества старые эпические модели обнаруживают свою продуктивность и жизненные возможности благодаря тому, что они представляют собой необычайно емкие художественные формы, в которых отлиты запасы значительных представлений и идеалов народа. Обобщения, добытые народным творчеством на ранних этапах, входят в контакт с новыми фактами и типовыми явлениями народной жизни, происходит синтез старых художественных моделей с новым историко-бытовым материалом, с новым историческим опытом и комплексом народных идеалов, и синтез этот является одним из необходимых условий продолжения эпического творчества и создания новых монументальных эпических обобщений.

Б. Н. ПУТИЛОВ