Этнографический блог о народах и странах мира их истории и культуре

Самые интересные заметки

РЕКЛАМА



Народное хозяйство и материальная культура финноязычного населения на Карельском перешейке
Этнография - Народы Европейской части СССР

Одной из причин, обусловивших ассимиляцию финноязычного населения на южном побережье Финского залива русскими, была общность экономики. Естественно, что водь, ижора, финны и эстонцы, жившие здесь чересполосно, вели хозяйство сходного типа. Правда, в литературе XVIII—XIX вв."мы находим указания,что сельское хозяйство води и ижоры было более отсталым, чем у местных русских или эстонцев.

Исконным занятием местного населения было земледелие. Судя по писцовым книгам, в прошлом сеяли рожь, овес и ячмень, а также лен и коноплю.В предреволюционный период—также пшеницу и гречиху, но посевы их всегда были невелики. С начала XIX в. важную роль начинает играть картофель. Из огородных культур выращивали капусту, немного лука, моркови, брюквы, редьки, огурцов.

В прошлом здесь господствовала подсечно-огневая система, остатки ее сохранились вплоть до начала XX в., когда новые участки из-под леса расчищались выжиганием «нивы» (в.— sargad, иж. sarad). Вплоть до коллективизации была распространена система кютицы, или кубышей(иж.— kiielmad, в. — ciitettii таа). Их устраивали исключительно под капустники. Пахотным орудием была соха (иж., в.— adra) восточноевропейского типа, с короткими обжами и перовыми сошниками. Рассоха делалась с сильным изгибом, так что лемехи шли почти параллельно земле. Покупные плуги (иж., в.— pluga) стали входить в обиход с конца прошлого века. Крестьяне помнят, что в прошлом применялись бороны типа суко- ватки. В XX в. пользовались коленчатыми боронами, такими же, как в Эстонии, и рамными с железными зубьями, некоторые покупали бороны «зигзаг» и пружинные. Серп был восточноевропейского типа, с зазубренным краем и легкой прямой рукояткой; он применялся вплоть до коллективизации. Коса обычно имела две рукоятки на косовище. Зерновые в этом крае требуют перед молотьбой просушки, которая производилась в ригах. Молотили до XX в., когда появились молотилки, вручную, оббивкой о скамью (иж.— rahid), цепами (иж.— гаака). Вплоть до XX в. использовались и била с прямой рукояткой. Веяли различными способами: пропускали зерно через решета, пересыпали его на ветру, но больше всего было распространено бросание совком. Работающий сидел на чурбане и, держа в правой руке совок, бросал им зерно вперед дугообразным движением. При таком способе веяния зерно сразу и сортировалось по весу. Применялось своеобразное местное приспособление вроде веера — кусок бересты, укрепленный на деревянной рогатке (иж.— loyhka, в.— loiihca). Им смахивали остатки мусора с провеянного зерна.

Тягловым животным здесь служила лошадь. Крестьяне держали коров, овец, свиней, из птицы — преимущественно кур.

Хотя интересующий нас район исконно земледельческий, почвы здесь малоплодородные, особенно на запад от Котлов и по берегу Финского залива. Кроме того, крестьяне страдали от малоземелья. Душевые наделы были ничтожными. Поэтому земледелие крестьян не прокармливало, особенно «низовых» (orkolaizod), как называет местное население жителей деревень по низовью Луги и Сойкинскому полуострову. На возвышенной части от дер. Маттиа и на восток, у «земельских» или в «земелыцине» почвы были несколько лучше. В «земелыцине» некоторые хозяйства жили только» земледелием, на западе более зажиточным крестьянам хватало хлеба в лучшем случае до весны, большинству — до рождества, а многим лишь «на один день в неделю из семи». Животноводство также не приобрело здесь товарного характера, коров держали для своих нужд. Только под Петербургом было развито, преимущественно у финнов, молочное животноводство. В тех же районах, около Копорья и Ораниенбаума, сильно развилось огородничество, продукция его также сбывалась в столицу,. Товарным огородничеством занимались финны и местные немцы.

На остальной территории крестьяне должны были изыскивать средства к существованию от неземледельческих занятий, В окрестностях Усть- Луги, на Сойкинском полуострове, и далее на восток в береговых деревнях было развито морское рыболовство. Поскольку крестьяне не порывали с земледелием, рыбной ловлей они занимались в основном поздней осенью и зимой. На продажу ловили салаку, кильку и корюшку. Частиковая рыба шла для домашнего употребления. Для зимнего подледного лова крестьяне уходили на несколько недель в море, с лошадьми, жили при этом по большей части в дощатых «будках», которые привозили с собой, реже — снимали жилье у островных финнов (на Сейскари, Лавансари и др.)* Выловленную рыбу время от времени доставляли на берег. Условия жизни и напряженный труд подрывали здоровье рыбаков. Женщины участвовали в зимнем лове наравне с мужчинами. Зимний лов был крайне опасен — льдины угоняло на сотни километров, каждый год гибло много рыбаков. В прошлом здесь самой распространенной поговоркой была «кто на море не бывал, тот и гиря не видал».

Лов велся в основном сетями, меньше неводами. Сети у каждого были свои, невод принадлежал нескольким хозяевам. При ловле артелью сети объединяли, так же как при ловле неводом. Как правило, улов сбывали вместе и деньги делили. Рыбу по большей части продавали через перекупщиков. Доходы от рыбной ловли поэтому были ничтожными.

Сети до 20-х годов нашего века вязали дома, из домашней льняной нити, на подборы шла конопля. Позже стали покупать готовую нить. Как правило, рыбацкие семьи сами готовили свои снасти, однако и бедняки из соседних деревень вязали сети и приходили на берег их продавать.

Лодки-парусники изготовляли местные мастера, которым помогали заказчики в качестве подручных. Обычно строили одну лодку на паях шесть-семь человек.

На внутренних водоемах рыбная ловля служила в основном подспорьем в хозяйстве крестьян. До некоторой степени товарным было рыболовство в низовьях р. Луги, где ловили миногу. Для лова ее применялись особые «морды» из лучины. Здесь же в прилужских деревнях крестьянам главным подспорьем служили лесные работы и в первую очередь лесосплав — «жили багром». Лес сплавлялся плотами или молем (россыпью) с юга от Осьмина и гнали его через извилистую Россонь к Усть-Нарве. На сплаве подрабатывали и крестьяне из деревень, расположенных на берегах р. Си- сты. Местное крестьянство работало на гоньбе, выкатке и погрузке леса. Некоторые ходили в леса на заготовку дров. Те из жителей Усть-Луги, кто имел парусники, подрабатывали перевозкой дров и других грузов, в частности дикого камня, в Петербург.

Почти из каждой крестьянской семьи в «низовых» деревнях как взрослые, так и подростки ранней весной отправлялись на заработки. Мальчики шли в подпаски и пастухи в «земелыцину», одни по старой договоренности, другие — наугад, расспрашивая по дороге, где требуется пастух. Оплату получали зерном. Идти в города жители этих мест не могли, так как не знали русского языка. Девушки с весны до поздней осени батрачили под Ко- порьем на огородах. В последние годы перед революцией многие стали уходить на фабрики в Нарву.

В «земелыцине» крестьяне тоже в основной массе не могли прожить без приработков. Но так как население восточных районов лучше знало русский язык, отсюда чаще уходили на заработки в Петербург и другие города. Девочки и девушки из-под Копорья, Лендовщины и других сел шли в няньки, на черную работу на кухне, в горничные в Кронштадт и Петербург. С течением времени отлив рабочей силы из деревень современного Ломоносовского района усиливался. Обычно из каждой деревни подростки и молодые парни шли в город на определенную работу: из одной деревни в подмастерья к сапожникам, из другой — к портным, из третьей — в рабочие, как правило, на одну и ту я^е фабрику или завод.

Крестьяне деревень Ивановское, Великино Ломоносовского района существовали за счет извоза. Богатые извозчики имели по нескольку лошадей. Многие финны ездили в Петербург на масленицу подработать катаньем на легких финских ездовых санях — «вейках».

Многие деревни существовали за счет мелкой посреднической торговли. Одни скупали у рыбаков рыбу, другие по деревням ягоды, грибы и др., третьи покупали в Нарве более дешевые сельскохозяйственные продукты и перепродавали их в столице и т. д.

Ремесло в описываемом районе не получило особого развития: для него не было благоприятных условий — ни ценного сырья, ни рынка сбыта. Только ранние источники свидетельствуют, что здесь сравнительно широко была развита добыча железа сыродутным способом, а также встречались гончары, решетники, портные. Развитие товарно-денежных отношений, конкуренция фабричных товаров быстро погубили местное ремесло. Известны только обрусевшая водская дер. Валковицы, где изготовлялись колеса, прялки и бондарная посуда, и Стремленье — где было развито гончарное ремесло. Ремесленные изделия сбывались в окрестностных деревнях и в Нарве, некоторые гончарные изделия везли в Финляндию.

В районе было немало отдельных ремесленников, в частности плотников и печников, которые считались большими мастерами своего дела.

В наши дни экономика Кингисеппского и Ломоносовского районов развивается в рамках хозяйства Ленинградской обл. Существующие здесь совхозы и колхозы имеют соответствующую местным условиям специализацию. На побережье расположены богатейшие рыболовецкие колхозы, в которых имеется также подсобное животноводство. Глубинные хозяйства имеют животноводческий или птицеводческий уклон.

Люди ижорской, финской и эстонской национальностей, потомки води наряду с русскими трудятся в колхозах и совхозах, на местных промышленных предприятиях, а также в г. Нарве.

Пища

Питание местного населения в феодальный период ограничивалось теми продуктами, которые крестьяне производили^ своем хозяйстве. Основу питания составлял кислый ржаной хлеб, различные каши: ячменная, ржаная, а также овсяный кисель (в., иж. — kiisseli). Из овощей в прошлом большую роль играла репа. Широко распространено было овсяное толокно (в.— talkkuna), которое часто, особенно у финнов, играло роль ритуального блюда — например, на свадьбах. Употреблялась в пищу и толченая конопля — ее мазали на хлеб, выдавленное из нее «молоко» подавали к каше, заправляли им похлебки. Шло в пищу также и масло из льняного семени, особенно в старину, в посты.

Как и у других земледельческих народов, здесь по различным праздничным случаям выпекали специальные хлебы: например, рождественский, который хранился до Егорьева дня, когда его скармливали скоту; особые свадебные хлеба должны были «обеспечить» новой семье счастье в> детях: его готовили женщины, у которых первый ребенок был мальчик. Мясо и молочные продукты ели в зависимости от достатка семьи, но не часто и не в больших количествах. Типичной была заготовка впрок сушенога мяса. Большое место в питании занимала рыба. Земледельческие деревни получали при этом рыбу в прибрежных деревнях в обмен на зерно.

Праздничной едой было, конечно, мясо, яичница (также служившая ритуальным свадебным блюдом), различные пироги, особые плоские ячменные хлебцы. Специфическим сладким блюдом была каша из ржаной муки, которую долго парили в печи вместе с брусникой (в. — такса, иж. — mammi). Традиционным праздничным напитком служила пиво домашнего изготовления.

Поселения и жилище

Водские и ижорские деревни, как уже говорилось выше, располагались в непосредственной близости друг от друга, чередуясь с финскими и русскими.

Водские, ижорские и финские деревни сохранили до сих пор двойные названия — одно официальное, административное, имеющее русскую форму, и второе—на местных языках. Это название используется в быту теми, кто помнит еще ижорский и водский языки. В одних случаях эти названия соответствуют одно другому, как прямые переводы (Орлы — Kotko, Пески — Liivciila, Глинки — Savimagi и др.), в других — финские названия приобрели русские окончания или сходную по звучанию форму (Mati — Маттиа, Korvottula — Корветино, Icapaiva — Ицепино или Ицы- пино и т. д.). Иногда же русские и местные названия не имеют ничего общего (Краколье — Jogopera, JarvigoisciilaБабино и т. д.).

По материалам конца XIX — начала XX в., водские и ижорские деревни не отличались ни друг от друга, ни от русских и финских деревень этих районов. Планировка их, как правило, уличная, реже — кучевая. Однако многие деревни, особенно расположенные в стороне от основных шоссейных дорог, имеют беспорядочную планировку, так как приходится применяться к сложному рельефу — холмам, оврагам, ручьям и речкам.

Внешнее впечатление беспорядочности застройки в некоторых деревнях в прошлом усиливалось свободным расположением хозяйственных по- 'строек: клетей, риг и бань. О размерах старых деревень сейчас говорить трудно — многие частично или полностью сгорели во время последней войны, так что в некоторых местах осталось по десятку дворов и меньше* что, однако, нельзя считать характерным. В 20-х годах нашего века Р. Габе называл дер. Логи как наиболее крупную в Сойкинской волости— в ней было 103 двора. Крупные поселения и теперь примерно такого же размера — Вистино, Нежнево, Семейское. Некоторые деревни слились из двух поселений, сохраняя еще небольшие разрывы между собой.

Основные постройки — жилище и помещения для скота — у води и ижоры русского типа, они различаются по терминологии, но не по конструкции. Русский тип жилья воспринят обоими народами так давно, что до нас не дошли описания или изображения какого-либо иного типа жилища в прошлом. Однако название жилья у води, так же как и у кре- вингов, — рихи (rihi) и отдельные свидетельства о существовании у кре- вингов под Бауском жилых риг позволяют думать, что в прошлом жилище води представляло собой известную нам по Эстонии жилую ригу. В пользу этого предположения говорит и то, что выделение води из эстонских племен происходило в I тысячелетии н. э., когда у эстонцев должна была уже складываться жилая рига. Дома до последнего времени встречались как двухкамерные — сени -(-изба (у води rihi-riheneiis, у ижоры pertti-euksi), так и трехкамерные на невысоком подполье (изба -f- сени -f- изба). Примерно с начала XX в. стали распространяться пятистенки. В тех районах, которые по Тартускому миру (1920) отошли временно к Эстонии, распространились дома иного типа — с произвольным делением на комнаты и кухню, близкие по типу к домам, строившимся в Эстонии в этот период.

В прошлом постройки, как в разных деревнях, так и внутри одной деревни, были крайне неоднородны. С одной стороны, в начале XX в. можно было отметить черты высокой строительной техники: дома ставились на фундаменте и каменном цоколе, камень использовался для постройки дворов, клетей и других строений. Котельские печники славились своим мастерством. Печи (в.— ahjo, иж.— kiukka) были русского типа, но дымоход в них был сложный, с пятью-шестью поворотами, с отдельным прямым выводом для летней топки; в шесток встраивались плиты и духовые шкафы и т. д. С другой стороны, во многих деревнях на Сойкинском полуострове и под Ковашами и в 20-х годах сохранялись курные избы, где печи были без колпака, с подвесным котлом и старинной конструкции лежанкой. Наряду с широким применением щепы сохранялись и соломенные крыши с характерными для этих мест длинными причелинами — «притисками» (harakad), нижние концы которых доходили до карниза крыши, а верхние поднимались над ее гребнем и нередко имели концы, профилированные в виде птичьих голов. На неоднородности жилища сказалось и то, что отдельные районы были в различной степени связаны с городом и в каждой деревне имущественное неравенство было весьма велико. Если отдельные рыбаки, перекупщики и ремесленники имели и свое хозяйство, и неплохой денежный доход, то в целом население жило бедно и не имело средств для перестройки своих домов.

О жилище савакот и эвримейсет мы практически не имеем данных, за исключением того, что в их домах печи были обычно с плитами и пирамидальным колпаком, подобно печам в финской Карелии.

Строящиеся сейчас дома отличаются большими размерами, многока- мерностью, большими окнами, застекленными террасами. Крыши кроются щепой, гонтом и шифером, реже железом. Снаружи дома, как правило, обшиваются тесом. Характерно, что очень разнообразны цвета, в которые красят снаружи стены домов. Наряду с обычным голубым очень широко распространен желтый и светло-зеленый цвета. Правда, резьба и поли- хромная роспись наличников, характерные в пропь лом, практически исчезли, встречается только простейшая пропиловочная резьба кое-где на карнизах и крылечках. Но наличники, косяки дверей, доски, которыми обшиты углы домов, красятся в белый цвет, что придает постройкам очень нарядный и чистый вид. Над многими домами высятся телевизионные антенны. Изменилась и обстановка дома: мебель, как правило, покупают в магазинах, нет больше старых лежанок, ткацких станов и т. д.

Дворы встречались различные. Раньше были распространены покоеобразные дворы с открытой внутренней частью, параллельная связь дома с двором и однорядная связь. Самой старой считается покоеобразная застройка, которую сейчас можно найти крайне редко. Двурядная и однорядная связи встречаются одинаково часто, но новые постройки ставят под одну связь.

Клети (в.— ratiz, иж.— aitta) часто имели углы, выпуски которых были затесаны в шестигранник (так называемый шведский угол), у других построек такие углы не встречались. У старых клетей по карнизу были желоба для стока воды, поддерживаемые «курицами». Иногда крыша клети образовывала над входной дверью навес, опиравшийся на столбы.

Интересной конструкции были риги (в.— riiga, иж.— rihi). Стропильная конструкция опиралась на мощные столбы. Гумно (koomina) занимало примерно две трети строения. Стены его были из бревен, закладной техникой врубленных между опорными столбами. Сруб риги стоял в одном конце постройки, конструктивно никак не соединяясь с крышей. Дверь в ригу прорубалась, как правило, со стороны гумна. Печь в ригах была крупная, с каменкой, иногда несколько углубленная в землю. Риги иногда были двойными — т. е. под одной крышей по концам стояли две риги, а между ними находилось гумно. Риги имелись не в каждом хозяйстве, иногда ее строили совместно два-три двора.

Бани (в., иж.— sauna, в Ицепино—taro) топились по-черному. Печи в банях были очень простой конструкции, каменки, с железными колосниками для опоры камней.

Одежда

В наши дни одежда описываемых этнических групп не имеет никаких отличий от одежды колхозников в исконно русских деревнях этой полосы. Праздничная одежда исключительно городского типа, особенно у молодежи. В такие дни большую часть местных девушек и молодых женщин невозможно отличить от приезжающих в гости родственниц и знакомых из Ленинграда и Нарвы. У местных жительниц обычно проще прически, так как в деревне реже прибегают к услугам парикмахерских. Пожилые женщины предпочитают, особенно для праздничной одежды, темные цвета, а голову покрывают сложенным на угол белоснежным платком, который завязывают под подбородком. Вне зависимости от моды пожилые женщины носят длинные юбки и платья. В будни замужние женщины обязательно покрывают голову, но цвета платочков разнообразны, а у молодых довольно ярки.

Различия в повседневной одежде определяются в известной степени родом занятий населения. На работе пользуются старой или дешевой одеждой, для молодежи обычен спортивный костюм. Мужчины довольно часто носят кожаные сапоги, а в непогоду и распутицу все население — высокие резиновые сапоги.

Одежда рыбаков такая же, как у рыболовецкого населения других районов Советской Прибалтики (высокие рыбацкие сапоги, водонепроницаемая одежда, свитеры и т. д.). В праздники мужчины рыболовецких деревень несколько выделяются своей одеждой, так как «капитаны» — водители мотоботов — охотно носят синие форменные кители.

Пропитанные олифой «кожаны», домашнего шитья сапоги и т. д., исчезли совершенно, так же как и домотканая одежда в качестве рабочей у земледельческого населения, бытовавшая здесь в 20-е годы.

Относительно старинной мужской одежды мы знаем очень мало. Во всяком случае уже в 1802 г. местный пастор Цетреус писал, что у води «мужчины одеваются, как и окружающие их финны и россияне». Но женский костюм долго сохранял свои особенности и, пожалуй, ни об одном элементе материальной культуры води и ижоры мы не имеем столь обширных сведений, как о женской одежде, так как сохранилось довольно много достаточно достоверных описаний и рисунков. Эти материалы очень интересны как для истории развития одежды, так и для выяснения культурно-исторических связей води и ижоры с соседними и родственными народами.

Основной частью женской одежды была рубаха из полотна. У води и ижоры старинные рубахи были длинные, туникообразного покроя, с широкими очень длинными рукавами. На груди и на верхней части рукавов рубах была вышивка (на самых ранних изображениях она отсутствует). Рубаха в теплое время года, видимо, долго служила единственной одеждой женщин. Еще в 60-х годах XIX в. молодая после свадьбы должна была ходить в одной рубахе до тех пор, пока свекор не давал ей шубу или кафтан.

По некоторым сведениям, у ижорок старинная рубаха (ratsina) была сверху сплошь заткана темным орнаментом и вышита желтыми нитками; рукава в старину также сплошь покрывала вышивка. Позже вышивка стала очень скромной. Ижорки носили в любую погоду две рубахи, одну поверх другой.

У води в прошлом была известна особая форма короткой не доходящей до пояса блузки (ihad), которая надевалась поверх рубахи. Блузки такого типа известны в северных районах Эстонии («рукава» — kaised).

В работе местного пастора Трефурта (1783 г.) водская женщина изображена в рубахе и набедренной синей одежде, поддерживаемой на талии кушаком (возможно даже двумя — рисунок неясен). Это, судя по описанию, несшитая поясная одежда — хурстуксет (hurstuksed), упоминание о которой неоднократно встречается и в более поздних работах и которая была характерна для западной части Ингерманландии. По Георги (1776 г.), это были даже два несшитых суконных полотнища, которые сзади находили одно на другое. Спереди несходящиеся края закрывались небольшим передником, украшенным бисером и раковинами каури. Позже синие суконные полотнища соединялись с одной стороны вышитой полотняной прошвой (иж.—keskiri). Прошва приходилась на один бок, на другом —хур- сауксет просто запахивалась. По типу эта несшитая поясная одежда была близка к русской паневе и украинской плахте.

Однако для русского населения этих мест характерен сарафан, а не па- нева. Костюм дополнялся набедренниками (иж.— kaatteri, в.— koittana, kaattori) из ткани красного цвета, богато украшенными медными монетами, раковинами каури, бахромой, а с изнанки к ним прикреплялись колокольчики. Судя по ранним рисункам, набедренники сначала носили на боках, а затем сзади, на некотором расстоянии друг от друга, тогда как на том боку, где запахивалась одежда, появилось узкое вышитое полотенце. Несшитую набедренную одежду носили примерно до середины XIX в. Позже, с появлением сарафана, невеста надевала на свадьбу хурстуксет под сарафан.

Весьма своеобразную несшитую одежду носили в центральной части Ингерманландии, в районе селений Коваши — Лендовщина (Hevaa) у старух она сохранялась еще в начале XX в. Это было широкое, доходившее до подмышек полотнище, которое держалось на лямке, пришитой к его верхним концам и перекинутой через левое плечо (ааппиа). Аннуа расходилось на левом боку и под него надевали второе полотнище —хур- стут. Его также носили на лямке, но более длинной, так как оно начиналось только от пояса и закрывало левое бедро.

Несшитая поясная одежда (ursk) первоначально — синяя, позже— клетчатая — описывается и у кревингов. Она также держалась на наплечной лямке, распахиваясь на правом боку и открывая вышитый подол рубахи (kiuting). Судя по этой и другим деталям, в одежде кревингов больше элементов, свойственных центральным районам Ингерманландии, чем западным.

Юбка была известна и води, и ижоре. Юбки ткали шерстяные и полушерстяные, полосатые и клетчатые. Распространение юбки в этих районах естественно как потому, что она является дальнейшим этапом развития несшитой поясной одежды, так и потому, что широко бытовала у ближайших соседей (финнов и эстонцев). Известно, что в третьей четверти XIX в. девушки носили шерстяные юбки как верхнюю одежду, в 20-х годах XX в. они сохранились только в качестве нижних.

Русский сарафан постепенно вытеснил старинную набедренную одежду. Правда, по некоторым данным, здесь и в древности была известна одежда, близкая к сарафану (атб, ummiko), она отличалась глухим покроем, наличием плечевых швов и имеет аналогии в некоторых археологических находках Эстонии. Возможно, наличие в прошлом подобной одежды облегчило затем переход к сарафану русского типа. Наиболее старой формой русского сарафана был здесь глухой косоклинный сарафан из рядного холста, почему наряду с другими терминами к нему применялось название «беляк». Известно, что «беляки» носили как праздничный и свадебный наряд, а старухи берегли их как смертную одежду. Дольше всего эти сарафаны сохранились в районе Котлов и Кингисеппа и исчезли в третьей четверти XIX в. Позже сарафаны стали шить из крашеной синей холстины или покупной китайки (krassikka, sinakka). Эти сарафаны были обычно с пришивными узкими лямками и спереди с фальшивой застежкой, украшенной пуговицами, позументом и лентами. Известны здесь и прямые или круглые сарафаны. С сарафаном носили рубашки (иж.— paida, в.— ciutto) с поликами из кумача и широкими рукавами на манжетах. Позже появились «кисельные» рубашки из покупной кисеи, украшенные кружевом, бантами и сборками. В начале нашего века стали также шить и «парочки»— сарафаны с кофтой из одной ткани, а затем и кофты «распашонки» и широкие юбки в сборку из той же материи. Несшитую поясную одежду подпоясывали кожаным ремнем (иж.— putta) на металлической застежке. Использовались и пояса в виде шнуров, узкие плетеные и широкие пояса и наконец узкие полотенца (в.— kusakka), которые носили попарно — одно завязывалось на левом, другое—на правом боку, длинные концы спускались свободно вниз.

Передники также носили различных форм. Старинные, видимо, были очень богато украшены. В прошлом у води и ижоры был известен также передник типа полудлинной рубашки (иж.— ummiko, в.— ummiko, в., иж., — perednikka, rukavnikad), близкий к южновеликорусскому «запону с окошечком».Носили передники типа полотенца, надевая их так,что украшенные концы спускались один ниже другого. На сарафаны надевали передники из полотна или шелка, украшенные вышивкой и кружевами.

В древности водские женщины очень отличались от остального населения Новгородского государства своими головными уборами, а также манерой брить голову. Во всяком случае именно бритье головы и «мерт- вечьи ризы на головах и раменах» упоминаются в древних документах. Судя по описаниям конца XVIII — начала XIX в., замужние женщины носили матерчатые расшитые желтым бисером и раковинами каури шапочки, у которых макушечная часть была вытянута вверх в виде усеченного конуса. Поверх шапочки надевался еще полотенчатый убор, конец которого спускался на плечи и спину. На это покрывало повязывался небольшой сложенный на угол платок, так что узел приходился над лбом. Позже покрывало (paikaz) одевали просто под шапочку, а затем и без нее. Поло- генчатый головной убор (sapana) был известен и ижоре. Его вышитая налобная часть укреплялась вокруг головы завязками. Нижний же конец покрывала спускался на спину и продевался под пояс, доходя до подола одежды. Этот головной убор, описанный еще Георги, в начале XX в. в дер. Коваши (Hevaa) старухи еще хранили, причем он носил то же название sappano. Нижний конец покрывала был сшит по длине вместе, а на голове под него прикрепляли искусственные жгуты, иммитирующие, видимо, старинную форму ижорской прически.

Интересно, что кревингские женщины носили чепцы, поверх которых накидывалось покрывало, прикрепленное серебряной булавкой. Покрывало называлось sap pan и по форме было близко к ижорскому.

Позже под влиянием русских стали преобладать как у води, так и у ижоры головные уборы типа сороки. Они несколько различались в деталях и по названию (kukkeli, sapana, sarokka, lakki), но были однородны и состояли из налобной части (otsmus — иж.) и полотнища большей или меньшей длины, спускавшегося сзади (hanta — иж.). Под эти уборы также нередко укрепляли на голове жгуты (siikaret) из волос, придававшие специфическую форму убору. Этот тип головных уборов просуществовал долго и даже в наши дни встречается иногда у старух, хранящих их как память о молодости.

Наряду с описанным типом головных уборов довольно давно (очевидно, вместе с распространением сарафанов) здесь стали носить и повойники на жесткой стеганой основе — «шлыки» (slokka), а позже и мягкие (povoinikka). С конца XIX в. проникают из города «колбочки» и «наколки», но исчезли они быстро.

Что касается девичьих головных уборов, то у води и ижоры девушки ходили в старину с распущенными волосами, только у кревингов было принято заплетать волосы в косы. Девушки носили открытые головные уборы типа венков или повязки. У води просватанные девушки надевали вышитые бисером и раковинами каури маленькие шапочки (paasio).

Из украшений носили различной формы бусы — в старину из бисера и раковин каури, позже стеклянные. По-видимому, водь еще в I тысячелетии н. э. заимствовала у славян височные кольца. Для территории расселения води были характерны многобусенные височные кольца, позже на них появляются и подвески из раковин каури. Височные кольца, которые сзади на шее соединялись металлическими цепочками, сохранялись у води и ижор очень долго. Носили также височные украшения из бисера и кистей из шерстяной нитки (usnikad) сходные с южнорусскими украшениями. Наряду с височными украшениями были распространены и серьги грушевидной формы.

Обувь водских и ижорских мужчин и женщин в прошлом мало различалась. Для женщин характерны были суконные красные обмотки (иж., в. — rivad), которые наматывали на ногу. И мужчины и женщины носили постолы (kurppused), и шитую мягкую обувь из сыромятной кожи без подметок. Нижняя часть такой обуви выкраивалась целиком, подобно постолам, и на подъеме пришивалась к треугольному куску кожи, что придавало

обуви характерное сходство с пьексами. Женщины чаще носили сшитые таким образом туфли, иногда они были с низким голенищем. У мужчин преобладали сапоги с высоким голенищем, но того же покроя. Зимой сапоги носили и женщины, особенно на рыбной ловле. Самодельная обувь (улиги, рояшки, кеньгят) исчезла в начале 30-х годов.

Семейные обряды

В наши дни семейный быт и духовная культура одинаковы и у русского, и у водско-ижорского, и финского населения Ленинградской обл.

Что же касается дореволюционного периода и более раннего прошлого, то у каждой из этих групп были свои особенности. Семейные обряды води и ижоры были очень близки между собой как в силу того, что обе группы были православными, так и потому, что русский элемент в них постепенно все более возрастал. Поскольку в царское время брак с иноверцами был возможен только при условии воспитания детей в православии, то финны- протестанты меньше смешивались с водью, ижорой и русскими. Однако и у финнов обрядность не избежала русского влияния, о чем свидетельствует наличие заимствованных терминов (например, дружка невесты — ruuska, rotinoi — родины и др.). У води и ижоры наряду с финноязычной терминологией много и русской (жених — zenihha, приданое — pritana, венчание — ventsa). Наряду с этим — подружки — tiitod. иж.— kaaso, в. — kaasd, обручение — иж.— kihlukid, в.— tubakad и т. д,

Особенности в обрядности интересующих нас народов относятся, естественно, к народным традициям и имеют очень древнее происхождение.

Для води была характерна свобода сговора девушки и парня. Только после взаимного соглашения о предстоящей свадьбе объявляли родителям. Поэтому в водской свадьбе отсутствовали сват и сваха.

Очень древним (упоминается уже в XIV в.) и очень стойко сохранявшимся водским обычаем было бритье головы невесте. Еще и в третьей четверти XIX в. при выдаче девушки замуж ей брили голову, а позже стали просто коротко обрезать волосы. Этот обычай и у эстонцев был в прошлом известен. По позднейшим описаниям XVIII—XIX вв., жених просто отрезал невесте косу, причем происходило это в бане.

У ижор сватовство было обязательным, сватать невесту ходил отец парня, он же договаривался о приданом и о дне свадьбы. И у води, и у ижоры жених и невеста перед свадьбой обычно мылись в бане. На свадебном пиру одновременно и в одном доме собирались родня жениха и невесты, сидели они, однако, за разными столами. У води невеста сидела рядом с женихом, лицо ее было закрыто покрывалом, а в руках она держала полотенце. У ижоры невеста за стол не садилась, а стояла между столами и кланялась на обе стороны, приглашая гостей есть и пить. Обязательной на свадьбе была раздача молодой подарков родне мужа и затем сбор с гостей денег, которые молодая тратила на обзаведение.

У финнов свадебная обрядность была очень сложной. Невесту сватал сват (puhemies). Сваты обязательно угощали родителей невесты табаком, сватовство так и называлось «хождение с табаком» (теппа tupakoilla Если угощение принималось, то дело считалось слаженным. Далее следовал визит родителей невесты к родителям жениха, переговоры о приданом, затем помолвка, далее переговоры о том, какие подарки будут от невесты жениховой родне, позже невеста отправлялась в дом жениха, где получала подарки. После этого родители жениха посещали невесту, снова подносили ей подарки, и только тогда назначался день свадьбы.

Типично было для финской свадьбы то, что из церкви муж ехал в свой дом, а жена — к своим родителям. Затем за молодой отправлялся свадебный поезд. К числу старых церемоний относилось торжественное надевание на молодую головного убора замужней женщины. По народным традициям она только после этого считалась замужней. Характерен обычай класть во время свадебного пира на колени молодой маленького мальчика, чтобы и у нее первенец был мальчик. У финнов невеста раздавала подарки родне жениха и также получала в подарок от гостей деньги. Вскоре после свадьбы молодая возвращалась в отчий дом надве-три недели, пока за ней не приезжал муж.

Обряды, связанные с родами, у води, ижор и финнов очень сходны и просты: роженицу приходили поздравлять замужние женщины, принося * с собой лакомства и деньги «на зубок». В доме роженицы гостей угощали вином.

Относительно похорон известно, что водь и после перехода в православие продолжала хоронить своих покойников в «священных рощах», а иногда и просто где-нибудыюд деревом. Существовал обычай обкладывать могилы камнем. На могилах приносились жертвы (пища). У ижоры с похоронами и кладбищем также было связано много суеверий и обрядов.

Например, входить на кладбище можно было только по одной дороге, там нельзя было ничего трогать. За могилами поэтому не ухаживали. На кресты обычно вешали маленькие полотенца с вышитыми на них именем и фамилией покойного, что придавало кладбищу своеобразный вид.

Для местного населения характерно празднование Иванова дня с традиционным мытьем в бане накануне, гаданием, зажиганием костров и т. д. Костры нередко жгли также и на троицу. Торжественно отмечался Егорь- ев день — день выгона стада и «конский праздник» — день Флора и Лавра, кое-где справлялся и «овечий праздник».

Финны соблюдали «время деления» (со дня всех святых по Мартынов день): в это время нельзя было прясть, забивать скот и т. д.

Сохранились также воспоминания о братчинах (иаккоиэ), праздниках, на которых в складчину устраивали угощение, в частности, варили пиво. В празднике принимала участие вся деревенская община. Вакковы устраивались на Петров день, на Ильин день.

У ижоры был особый «бабий праздник», на котором угощение также устраивалось в складчину. Мужчины на него не допускались.

Народное творчество

Наши сведения о народном поэтическом творчестве води, ижоры и финнов Ингерманландии относятся к прошлому веку и к первым десятилетиям XX в. В последние пятьдесят лет изучением и собиранием фольклора на территории бывшей Ингерманландии систематически не занималось ни одно научное учреждение. Работы в этих районах ведутся преимущественно лингвистами, в первую очередь эстонскими х. Наряду с чисто языковедческими материалами по води и ижоре ими собраны и некоторые фольклорные данные. В последние годы Карельский научно-исследовательский институт языка, литературы и истории АН СССР предпринимал новые попытки собирания фольклора, но по-настоящему эта работа еще не развернута из-за недостатка научных кадров.

В конце первой половины XIX в. финские фольклористы, развернувшие грандиозную деятельность по собиранию финского и карельского фольклора, к чему их отчасти побудил выход первого издания «Калевалы» (1835), «открыли» районы расселения описываемых народов как край необычайно богатой песенной культуры.

Даже от самой малочисленной народности, води, удалось записать значительное количество песен, позволивших исследователям сделать заключение о богатой песенной традиции этой народности. В частности, Э. Леннрот записал от жительницы дер. Каттила (Котлы) Анны Ивановны2 9           свадебных песен, а В. Алава в 1901 г. записал в той же деревне 69 водских свадебных и лирических песен. Об эпической поэзии води не сохранилось сведений.

Многие собиратели отмечали исключительное место песни в жизни ин- германландцев. Особенно культивировали здесь песню женщины и молодые девушки. Девушки пели на поле во время работы, на деревенских праздниках, свадьбах, на традиционных весенних качелях. Особенно красочными, по описаниям разных собирателей, были праздничные шествия нарядных девушек по деревенским улицам, когда одна из самых голосистых запевала, а все остальные хором вторили ей.

В «Древних рунах финского народа» песни, записанные от води, ижоры й финнов Ингерманландии, занимают девять объемистых томов. В них включены эпические, лирические и свадебные песни с так называемым калеваль- ским метрическим рисунком.

Эпическая традиция была наиболее сильной у ижоры. В ижорских селах (Сойккола, Хеваа и др.) были записаны самые полные и художественно совершенные варианты рун о Куллерво и множество вариантов баллад, которые Леннрот (помимо рун о собственно Куллерво), также включил в полное издание «Калевалы» и связал с именем этого трагического героя. Следует отметить широкое бытование и популярность в Ингерманландии песен о рабстве (о рабе Куллерво, о рабеизВиро). Вообще эпическая поэзия ижоры и финнов (савакот и эвремейсет) окрашена в мрачные, трагические тона; крепостное право наложило на духовный склад обитателей Ижорской земли неизгладимую печать.

Среди ижоры были выдающиеся хранители народной поэзии и песен- ницы-импровизаторши. Первое место среди них по праву занимает Ларин Параске, феноменальное явление во всем мировом фольклоре. Поразительна ее память, сумевшая сохранить около 32 тыс. стихов (примерно столько же, сколько составляет вся «Калевала») — 1343 песни! Естественно, одна и та же песня могла быть записанной по нескольку раз, но при каждом новом исполнении Ларин Параске меняла композицию, вносила новое из других песен, так что получалось интересное с точки зрения фольклористики новообразование. Таким количеством песен она могла овладеть только при исключительной любви к своему искусству. Родовая традиция не играет большой роли в ее репертуаре, как мы это видим у знаменитых рунопевцев, например у представителей рода Перттунен. Ларин Параске, наоборот, начиная с самого раннего детства (первые песни она запомнила на свадьбе в трех-пятилетнем возрасте), впитывала в себя всякое поэтическое слово. Заучивать песни было страстью этой необыкновенной песенницы. Оживленная, веселая, внимательная, она бывала всюду, где звучала песня. Девушкой Ларин Параске ходила пасти коров, пастухи (молодые парни и девушки) нередко состязались в пении. Здесь молодой песеннице приходилось состязаться с Антропом Мельниковым, впоследствии тоже знаменитым рунопевцем из ижор.

Ларин Параске родилась в дер. Мискула Лембаловского прихода северной части Ингерманландии в 1833 г. Жители этих мест были крепостными; крепостнические порядки были настолько жестокими, что брата Параске по распоряжению управляющего запороли до смерти. Жизнь знаменитой песенницы была полна лишений и горя. Под старость, когда она уже стала известной в кругах интеллигенции, ее дом был продан с молотка за недоимки. Ей приходилось прибегать и к посоху нищей, подобно другому знаменитому рунопевцу Мийхкали Перттунену, жившему примерно в то же время, сыну «короля рун» Архипа Перттунена.

В 1887 г. дарование Ларин Параске было открыто Неовиусом, который в течение нескольких лет записал сокровища народной поэзии, хранившиеся в ее памяти. Через Неовиуса она познакомилась со многими финскими деятелями искусства. Крупнейший финский композитор Сибелиус слушал плачи в ее исполнении. С нее писали портреты многие финские художники (особенно значительны работы Э. Ярнефельта и А. Эдельфель- та), и все-таки Параске доживала жизнь в крайней нищете и одиночестве. Лишь за три года до смерти (Параске умерла в 1904 г.) финское литературное общество назначило песеннице мизерное пособие — 100 марок в год. А в 1911 г. с большим торжеством был открыт памятник на могиле этой «избранницы богов», как называл Ларин Параске в своих витиеватых стихах один финский поэт.

Следует отметить, что наряду с песнями на родном языке, водь и ижора исполняли и русские песни на русском языке. Дольше на родном языке исполнялись старинные песни, причитания невест, свадебные песни, плачи по умершим. В наши дни традиционные песни помнят лишь люди старшего поколения. Молодежь поет песни советских композиторов и( русские народные песни.