Этнографический блог о народах и странах мира их истории и культуре

Самые интересные заметки

РЕКЛАМА



Строй дореволюционной русской рабочей семьи
Этнография - Народы Европейской части СССР

С развитием капиталистического производства и формированием промышленного пролетариата постепенно складывается рабочая семья с характерным для нее укладом и бытом, во многих отношениях отличными от крестьянского. Формирование пролетарской семьи стоит в тесной связи с образованием постоянных кадр^ов рабочих, в своем большинстве порвавших связи с деревней. В 80-х годах XIX в. складывался многочисленный слой потомственных рабочих, что было особенно характерным для технически наиболее развитых отраслей промышленности.

Новые черты семейного быта наиболее отчетливо обозначились у рабочих крупных городов. Этот процесс протекал в отдельных районах России разными темпами, в зависимости от связей рабочих с крестьянским хозяйством. При всем различии темпов этого процесса в разных районах к концу XIX — началу XX в. уже вполне сложился тип семьи кадрового пролетария. По своей структуре рабочая семья в капиталистический период представляла семью малую. Она состояла по преимуществу из двух поколений — родителей и их неженатых детей. В промышленных центрах сельского типа, особенно среди населения прифабричных деревень, стойко держалась традиция, по которой один из сыновей (обычно младший) оставался при стариках-родителях, в связи с чем большой процент семей в таких центрах состоял из трех поколений. Несколько своеобразно развивалась рабочая семья на промышленных окраинах страны, в частности на Урале, где рабочие кадры сложились еще в крепостное время. В одном из его центров — Нижне-Тагильском заводском округе — на всем протяжении крепостной эпохи прочно удерживались большесемейные традиции, что объяснялось значительной прослойкой старообрядцев среди населения. С отменой крепостного права семейные отношения и там стали быстро изменяться. Значительно дольше большесемейные отношения удерживались в Подмосковном угольном бассейне, где в ряде коренных шахтерских сел рабочие вплоть до Октябрьской революции жили большими семьями (в 20—30 человек). Это объяснялось, видимо, низким техническим уровнем производства, малым заработком шахтеров, вынуждавшим их сочетать работу в промышленности с сельским хозяйством.

Средняя численность рабочей семьи была различна. Судя по имеющимся данным, малочисленнее других были семьи городских рабочих. В Петербурге в 1908 г. среди рабочих-металлистов около половины рабочих семей имели одного-двух детей, и лишь в пятой части семей было трое или более. В Москве в 1897 г. рабочие семьи, состоявшие из двух — четырех человек, составляли 62%, семьи в пять человек и свыше — 38%. Более многодетными были семьи на Урале. В Нижнем Тагиле (по данным частичной описи 189 семей) в 1895—1896 гг. около 60% семей рабочих-горняков имели трех—пятерых детей и 15,9 %—шесть детей и более. Семьи с одним—двумя детьми составляли 25,9 % . В этом, в частности, сказались более благоприятные жилищные условия уральских рабочих. Одним из существенных факторов, влиявших на численный состав рабочей семьи, являлась исключительно высокая смертность населения, особенно детского. По данным земской статистики, из ста родившихся детей рабочих более половины (59—64%) умирали в возрасте до 10 лет. Эта смертность, превышавшая средний уровень высокой в целом смертности в России, была результатом тяжелых жизненных условий, в которых находились рабочие семьи.

Рабочая семья складывалась на иной экономической основе, чем крестьянская. Она могла сколько-нибудь сносно существовать, если работали все ее трудоспособные члены, и целиком зависела от работы на производстве. Это повышало чувство солидарности в семье, создавало почву для более равноправных семейных взаимоотношений. В ряде промышленных отраслей женщина-мать работала наряду с мужчиной. Семья «с матерью на фабрике» была особенно типична для текстильных рабочих.

В семьях машиностроителей и металлургов, где женский труд почти не применялся и заработки были выше, жены рабочих, как правило, на производстве не работали, но и они вынуждены были прибегать к дополнительному заработку (готовка пищи, стирка, уборка, няньченье детей и т. п.). Все это накладывало свой отпечаток и на семейные отношения и особенно на положение женщины. Промышленность,— на что неоднократно указывал В. И. Ленин,— уничтожала зависимость женщины от семьи и мужчины1. Авторитет женщины-матери в рабочей семье был значительно выше, чем в крестьянской. Муж отдавал жене свой заработок, равно как и дети, все закупки делались ею самой или совместно с мужем, все наиболее существенные дела в семье решались по взаимному совету супругов. Несколько иным было положение в рабочей семье и невестки (снохи). Она была более тесно связана с семьей мужа, заботилась о всех членах семьи, на нее не распространялось имущественное ограничение, характерное для крестьянской традиции.

Рабочая семья отличалась простотой отношений, взаимной заботой друг о друге. Старые рабочие отмечают как характерную черту принцип коллективизма и взаимопомощи, который с детства прививался в рабочих семьях. Однако созданию новых отношений мешал ряд причин. Одной из них было пьянство, имевшее глубокие социальные корни; оно не только подрывало и без того слабую экономику семьи, но зачастую и разрушало семью морально. В семьях, где мужья пьянствовали, драки, избиения жен и детей были обычными.Сказывались и пережитки старых патриархальных отношений, особенно в семьях рабочих — недавних выходцев из крестьян. Отрицательно влияли на семью и тяжелые условия труда. При продолжительном рабочем дне отец семейства был слабым помощником в семье. Все основные работы по домашнему хозяйству падали на мать, загрузка которой, особенно если она работала на производстве, была огромной. До 1912 г. отсутствовала специальная охрана труда беременной женщины и женщины-матери. Женщины работали до самых родов, иногда рожали у станков, что приводило к преждевременным родам, выкидышам, тяжелым женским заболеваниям. Медико-санитарные учреждения (родильные дома, амбулатории, детские приюты, открывшиеся на некоторых предприятиях в 900-х годах) могли обслужить лишь незначительную часть рабочих. Только в 1912 г., под напором революционного движения, был издан страховой закон, по которому работнице предоставлялся двухнедельный отпуск до родов и четырехнедельный после родов. Подавляющее большинство работниц рожало на дому с бабками-повитухами. Если мать работала, то часто из деревни привозили малолетних нянек (обычно кого-нибудь из родственниц), оставляли ребенка на попечение квартирной хозяйки или на детей постарше. Как и в деревне, в ходу были подвесные люльки, хлебные и кашные соски, грудных детей усыпляли маковым отваром, при заболевании их лечили «от сглаза», вспрыскивали с уголька и т. д.

Детей сызмальства включали в трудовую жизнь семьи. В семь—восемь лет ребенок был уже помощником матери, нянчился с младшими детьми, посильно помогал по хозяйству. Девочек учили шить, вязать, приучали к хозяйству, старались дать им профессию; принято было отдавать девочек в ученицы в швейные мастерские. Сыновьям отцы старались привить любовь к своей профессии, передавали навыки в мастерстве. Прежде чем попасть на работу в промышленность (15—17 лет), дети проходили с ранних лет суровую жизненную школу через «ученичество» в мелких ремесленных предприятиях. До 1882 г. труд малолетних, даже семи-восьмилет- них детей, применялся в чудовищных размерах, особенно в текстильной промышленности. В этих условиях образование, даже при желании^роди- телей, могли получить очень немногие дети. В среде малоквалифицированных и низкооплачиваемых рабочих большей частью учили только мальчиков; девочек редко отдавали в школу. После революции 1905 г. образованию девочек стало уделяться большее внимание: многие девочки обучались грамоте в воскресных школах, что не отвлекало их от повседневных домашних обязанностей. В семьях высококвалифицированных кадровых рабочих девочек отдавали в школу наравне с мальчиками. Дети этой категории рабочих имели некоторые возможности в получении профессионального образования. Они в первую очередь принимались в организованные с конца 90-х годов при некоторых фабрично-заводских школах ремесленные классы, выпускавшие высококвалифицированных рабочих. Уровень грамотности рабочих России в конце XIX в. был намного выше общего уровня грамотности населения всей страны, прежде всего крестьянства.

Культурно-бытовой уклад рабочих семей был далеко не одинаков, что объяснялось неоднородностью состава русского рабочего класса, наличием в нем, с одной стороны, квалифицированного слоя грамотных, политически развитых рабочих, с большим процентом среди них потомственных пролетариев, с другой — количественно преобладавшей массы неквалифицированных, связанных с деревней, отсталых рабочих. Поэтому процесс складывания новых черт, специфичных для быта рабочих, протекал далеко неравномерно. Для всех прослоек рабочих был характерен процесс усвоения городских форм жизни. Особенно ярко это проявлялось в материальной культуре, одежде, пище там, где позволял заработок, и в убранстве жилищ. Во многом это сказывалось в социальной и духовной жизни рабочих; отражалось и на браке и на сопровождавшей его обрядности. Существенно изменилось само отношение к браку. Крестьянская семья старалась скорее женить работавшего на производстве сына, чтобы получить в лице невестки нужную в деревенском хозяйстве рабочую силу; это встречало подчас резкое противодействие молодежи, стремившейся создать собственную семью, и приводило иногда к полному разрыву с отцовской семьей. Брак по принуждению, из материальных соображений, не был характерен для рабочих. Рабочая молодежь женилась большей частью по собственному выбору. Даже в тех нередких случаях, когда женитьба происходила по сватовству, за молодежью оставалось право окончательного решения. Знакомство и сближение молодежи происходило на работе, на вечеринках и особенно на народных гуляньях, составлявших характерную черту городского быта.

Совместные занятия передовой рабочей молодежи в кружках и воскресных школах, участие в революционной борьбе (в демонстрациях, маевках и т. д.) идейно сближали молодежь, способствовали возникновению товарищества и дружбы, на почве чего складывались более глубокие отношения, приводившие к браку. Брачный возраст в рабочей среде был несколько выше, чем в крестьянской. Так, по данным московской губернской статистики, охватившей 35 890 работниц, 34,4 %из них вышло замуж в возрасте до 20 лет и 42,6% — от 20 до 24 лет1. Мужчины женились, смотря по обстоятельствам, или в 18—19 лет, или, что бывало чаще, после отбытия воинской повинности — в 25—26 лет.

Случаи гражданского брака встречались редко, главным образомг когда один из супругов был ранее женат и не разведен. В передовой рабочей среде он не встречал осуждения; в общей же массе рабочих, особенно женщин, отношение к нему было резко отрицательным. В среде городских потомственных пролетариев церковный обряд сочетался большею частью с простой семейной вечеринкой. Вышедшие из деревни молодые рабочие в большинстве случаев брали невест из родного села, где и справлялась свадьба по местным народным обычаям. Точно также и в городской рабочей среде, более тесно связанной с деревней, в той или иной мере сохранялся народный обряд. Так, в среде московских текстильщиков свадебный обряд по ряду деталей может быть отнесен к южнорусской обрядности,, что объяснялось большим числом выходцев из южнорусских губерний (Рязанской, Тульской, Калужской). В свадебном обряде у рабочих сократились сроки его до двух-трех дней, выпали многие моменты народного ритуала. Так, по сообщениям московских текстильщиц, свадьба у них сводилась в основном к трем моментам: сватовству, девичнику и собственна свадьбе. Официальный сговор (сватовство) считался обязательным при заключении брака. В качестве сватов выступал кто-либо из проживавших в городе старших родственников жениха и невесты, при отсутствии же таковых — товарищи по работе; обычно это были пожилые женщины, часто — профессиональные свахи, что было характерно для купечества и мещанства. При сватовстве обязательно оговаривалось приданое невесты. В свою очередь жених должен был купить невесте все для ее венчального наряда (материю на платье, которое делалось со шлейфом, фату с цветами и пр).

Свадьба справлялась обычно через неделю-полторы после сговора, в воскресенье. В предсвадебное время подруги невесты собирались у нее по вечерам и помогали шить приданое. Накануне свадьбы справлялся девичник, на котором подруги украшали лентами елку и с нею вели невесту в баню; при этом пелись «протяжные» песни. После возвращения домой убранная лентами елка устанавливалась на столе, за который усаживалась невеста с подругами. Затем приходил в сопровождении товарищей жених с гостинцами и разыгрывались сцены выкупа невесты; продавала — невестина сваха, покупала — сваха женихова, после чего жених занимал место подле невесты. Гулянье сопровождалось песнями и плясками; подружки невесты оставались у нее ночевать. Утром, в день свадьбы, подружки убирали невесту к венцу, иногда ее причесывали, пели «заунывные» песни, а невеста «плакала в голос» (причитала). До 900-х годов держался обычай, по которому невесту везли под венец (и от венца) накрытою до глаз шалью. После венца невесте делали (обычно в церковной сторожке) прическу замужней женщины. В дом, где происходила свадьба, жених и невеста ^хали по обычаю вместе. С 900-х годов молодые по приезде от венца, в отличие от крестьянской традиции, принимали участие в общем пиршестве, во время которого пелись песни; гости кричали «горько». По окончании угощения жених и невеста «открывали бал», после чего шли танцевать (плясать) и остальные. Обычая одаривания не было. Однако обычай отвода на постель и бужения молодых сохранялся в массе рабочих вплоть до революции. В последующие после свадьбы дни молодые ездили по родственникам. Обычай этот, видимо заменивший под влиянием городской среды традиционные отводины, носил название «приема с визитом» и никаких ритуальных моментов не заключал. Большой интерес представляет запись свадьбы, сделанная среди московских металлургов — рабочих бывшего завода Гужона. Она отчетливо свидетельствует об отсутствии единого свадебного ритуала среди городских рабочих. При наличии тех же основных моментов, как и в вышеприведенном варианте, данный обряд отличался рядом характерных деталей. Так, в день свадьбы (перед венцом) разыгрывалась сцена выкупа невесты у подружек и продажи младшим братом косы невесты, после чего жениха и невесту усаживали за стол (возле каждого усаживалась своя родня) и крепко связывали. Этот обычай, широко распространенный в Белоруссии (злучэнпя), попал сюда через уроженцев Смоленской губ.

Таким образом, новые условия труда и быта наложили резкий отпечаток на рабочую свадьбу. Она значительно упростилась. Кроме сговора, она утеряла все прочие моменты подготовительного этапа. Более стойко сохранялся лишь девичник, быть может в силу его драматизма. В праздновании собственно свадьбы коллективное, прежде всего родственное начало, пронизывавшее крестьянский свадебный ритуал, в рабочей среде значительно стерлось. Круг участников свадьбы стал уже. Изменились функции действующих лиц, особенно дружки, роль которого по существу сводилась к участию в церковной церемонии в качестве шафера. Этот термин почти вытеснил наименование «дружка». Выпала большинство магических действий, исчезала обрядовая пища. Рабочая свадьба все более сближалась с городской и испытывала известное влияние мещанских слоев города. В промышленных центрах сельского типа народный обряд сохранялся, видимо, более полно. Среди шахтеров Московского угольного бассейна (Скопинский район Рязанской обл.) свадьба справлялась по всем традициям южнорусской свадебной обрядности, даже с некоторыми элементами каравайного ритуала. Точно так же на Урале (Нижний Тагил) вплоть до революции свадебный обряд бытовал во всей полноте народного, в основе своей севернорусского ритуала. В частности, великолепно сохранялась свадебная поэзия — песни и причеты. Вместе с тем в том же обряде довольно ярко отразилось городское влияние (в костюме и приданом невесты, в характере свадебного угощения, особенно, в новом выработавшемся этикете его подачи, в смешении народных и городских наименований свадебных чинов и т. д.).

В семейном быту рабочих удержались и родильные обряды, которые также значительно упростились. Из них выпали все архаические моменты, связанные с пережитками древних магических представлений. Ребенка крестили на третий-четвертый день после рождения. Имя ему давалось не по имени святого, приходившегося на третий день по рождении ребенка, а по выбору родителей. По возвращении из церкви устраивалось небольшое угощение, на котором, кроме крестных и небольшого круга родственников, обязательно присутствовала бабка-повитуха (если роды проходили на дому с ее участием). Бабку одаривали, но других связанных с ней обычаев, как это наблюдалось в крестьянском быту, не соблюдали. Дни рождения ребенка, точно так же как и его именины, в рабочих семьях, как в крестьянских, не отмечали. Именины справлялись, видимо уже под влиянием городских традиций, только взрослых членов семьи (главным образом родителей). Это было новой по сравнению с крестьянством чертой семейного* быта.

Похороны были церковными; по приходе из церкви устраивались поминки (с традиционным для этого случая блюдом —кутьей). Умершие поминались также в обычные, принятые церковью поминальные дни.

Новый общественный характер носили похороны борцов революции. Они совершались без церковных обрядов и выливались подчас в грандиозные революционные манифестации (например, похороны Н. Баумана в Москве).

Анализ обрядности, распространенной в рабочей среде, свидетельствует о том, что в первую очередь уходили из быта те обряды и обычаи, которые были связаны с земледельческим трудом (календарная обрядность), с общинным и большесемейным укладом; обычаи же семейные держались в рабочем быту более стойко. Соблюдались церковные праздники, однако церковь посещали главным образом представители старшего поколения, особенно женщины. Мужская рабочая молодежь в церковь почти не ходила. В массе рабочих — недавних выходцев из деревни соблюдались посты, причем не только главные, но и еженедельные (среда и пятница). В семьях высококвалифицированных рабочих посты почти не соблюдались, постились большей частью лишь в последние дни страстной недели. Одинокие рабочие-мужчины, питавшиеся артелью, постов, как правило, не соблюдали. В жилищах рабочих обычно висели иконы. Это, тем не менее, отнюдь не определяло еще духовного облика рабочего. Для рабочих-муж- чин характерен был почти полный религиозный индиферентизм, который,, уживался с традиционным укладом, поддерживавшимся в основном женщинами. Как свидетельствуют автобиографии многих передовых рабочих, среди них активно шел процесс отхода от религии, особенно среди молодежи, вступавшей в 900-х годах на путь революционной борьбы. В этом отношении весьма характерны ответы рабочих на вопрос о вероисповедании во время переписи, произведенной незадолго до революции в Петрограде: «никакого», «уже бросил всякую веру», «живу мыслью» или — «по паспорту православный» и т. п. Однако личные воззрения отдельных передовых людей не оказывали большого влияния на изменения в домашнем быту. Традиционные устои его еще были крепки.

Качественно новые черты в культурном облике рабочего особенно отчетливо проявились в период первой русской революции и в последующие годы в связи с развернувшейся повсеместно в России массовой политической работой. В этот период из передовых кадровых рабочих выделилась уже значительная прослойка рабочей интеллигенции. Пробуждение общественных интересов идейно сплачивало семью, способствовало ее моральному укреплению, что ярко раскрыто М. Горьким в романе «Мать».