Этнографический блог о народах и странах мира их истории и культуре

Самые интересные заметки

РЕКЛАМА



Воспитание детей, заключение браков и похоронный обряд в дореволюционной русской крестьянской семье
Этнография - Народы Европейской части СССР

Для характеристики семьи и ее моральных устоев много дает отношение к воспитанию детей. Детей рождалось много, искусственное прекращение беременности считалось «грехом». Крестьяне больше радовались появлению на свет мальчика, которому полагался надел, однако позднее особого различия в отношении к мальчикам и девочкам не делалось. Роды происходили в бане, на полке, на разостланной и покрытой постилкой соломе, а если случалось в избе, то на полу, на каком-нибудь старом тряпье. Удаление роженицы из дому объяснялось не только теснотой и многолюдностью в помещении, но и исстари державшимися представлениями об ее нечистоте, а также о необходимости оберегать ее и особенно младенца от чужого взгляда, от «сглаза». В некоторых районах в 900-х годах женщины стали уже рожать в избе, в более гигиенических условиях, на кровати, застланной дерюжкой. Рожали с помощью повитухи (бабки). В случае трудных родов применялись магические средства: развязывание узлов, отпирание замков, ящиков и пр. По широко распространенному обычаю новорожденного полагалось класть на мягкую постель, чтобы впоследствии его жизнь была легкой. В тех же целях его обносили вокруг избы и в первую купель клали дары: зерно, соль, деньги и т. д. Бабка играла почетную роль в обряде крестин или родин, устраиваемых обычно на второй или третий день после родов. Крестины (христианский обряд) носили ярко выраженный общественный характер: не только родственники, но и односельчане принимали в них участие, приходили с угощением и подарками (на зубок) младенцу. Обязательным кушаньем на крестинах была так называемая крестильная каша. На третий-четвертый день после родов мать уже вставала и принималась за домашнюю работу, а через неделю работала в поле, что часто приводило к тяжелым женским заболеваниям. Ребенка клали в зыбку, сделанную из лубка. Зыбка подвешивалась на веревке к крюку потолочины и завешивалась пологом. В 900-х годах стали употреблять дощатые зыбки с дном, плетеным из веревок, а в зажиточных семьях — из точеных палок, скрепленных в виде рамы с дном, натянутым из полотна. Кормили ребенка грудью до одного-полутора лет. Повсеместно употребляли так называемые хлебные и кашные соски. Смертность, особенно новорожденных детей, была велика. Любое инфекционное заболевание разрасталось в эпидемию. Это объяснялось общими антисанитарными условиями, отсутствием присмотра, лечением младенцев у местных знахарок и бабок. В летнюю страдную пору ребенка вместе с зыбкой брали в поле или оставляли дома под присмотр ом старухи или девочки постарше, а иногда и одного. В больших семьях, где детей было много, наблюдала за ними обычно одна из женщин семьи.

От детей требовали безусловного послушания, уважения к старшим, честности. За серьезные проступки наказывали, прибегали и к битью. С раннего детства детей приобщали к труду. Девочку с малолетства приучали к домашним работам (прясть, мять лен и коноплю); мальчик семи-восьми лет начинал помогать отцу, выезжая с ним в поле, в восемь- девять лет его могли отдать в подпаски, а лет с тринадцати мальчик оказывал помощь отцу во всех работах. На Севере, в рыболовецких*районах, мальчики уже с семи лет бывали зуйками, т. е. младшими членами промысловой артели. В суровых жизненных условиях вырабатывались положительные стороны характера: честность, смелость, твердость духа, выносливость, уважение к труду и практическая сноровка.

Очень тяжелым было положение детей в бедняцких семьях неземледельческих районов, население которых с давних пор было связано с отходом в промышленность. Семья отправляла ребенка 12—13 лет в город, причем не столько из-за заработка, сколько из стремления избавиться от лишнего едока. Девочки шли «в услужение» (в няньки, прислуги), мальчики отдавались в «ученики», в мелкие ремесленные мастерские (сапожные, портняжные, булочные и т. д.), где работали с 5 ч. утра до ночи. В дальнейшем подростки (с 15—16 лет) устраивались обычно на работу на фабрики и заводы и жили либо в общих казармах, либо снимали «углы» или устраивались у кого-нибудь из ранее приехавших в город старших родственников. Об образовании детей в крестьянских семьях мало заботились. Отсев детей, особенно девочек, из школы (трехклассной земской или церковно-приходской) был очень велик. «Девке на военную службу не идти, а ткать и прясть может и так»,— было повсеместное обывательское мнение деревни.

Характер брачных отношений в огромной степени был обусловлен внутренним строем патриархальной крестьянской семьи. Обычный брачный возраст для женщин был 16—18, для мужчин 18—19 лет. Ранние и неравные по возрасту браки, широко распространенные в крепостное время, во второй половине XIX в. уже почти не встречались. Обычно жених был на один-два года старше невесты. Невесту брали, как правило, из своего же села или ближайшей округи. Еще в конце прошлого века браки заключались преимущественно по выбору родителей, руководствовавшихся экономическими соображениями. С чувствами молодых людей мало считались и на этой почве разыгрывались иногда тяжелые трагедии. Поэтому были распространены браки самоходкой, самокруткой, убегом, когда молодые люди тайно венчались, а спустя некоторое время возвращались к родителям с повинной. Широко распространены были браки убегом в старообрядческой среде главным образом из-за запрета браков с «иноверцами». К началу XX в. браки повсеместно стали чаще заключаться по взаимной склонности молодых людей, и в этом быть может наиболее ярко проявилась возросшая самостоятельность молодежи. Заключение брака сопровождалось традиционным свадебным обрядом, представлявшим сложный комплекс с напластованиями различных эпох. Он испытал на себе воздействия различных социальных слоев, видоизменялся под влиянием менявшихся культурно-бытовых условий. Значительные различия наблюдались в свадебной обрядности отдельных местностей. Наиболее существенные из них связаны с основными этническими группами русского народа — севернорусской и южнорусской.

Многие элементы обряда имеют глубокие корни в первобытнообщинном строе. Таков прежде всего коллективный характер свадебного ритуала, широкий круг его участников, и не только в качестве гостей, но и в активных ролях: сватов, свах, дружек, подружъев, тысяцких, дружины, поезжан и т. д. Основными действующими лицами были дружка и сваха. Дружка — главный распорядитель свадьбы; он предводительствовал «поездом» жениха. Дружка выбирался из числа женатых родственников, иногда им был и профессионал этого дела, знаток традиционных приговоров. Атрибутами дружки были — плеть, полотенце через плечо, ружье. В качестве свахи выступал кто-либо из замужних родственниц жениха. В функции свахи входило участие в сватовстве и в дальнейших церемониях свадьбы (в договоре о кладке, в посаде жениха и невесты, в уводе молодых на постель, в свадебных играх). Сюда же относится и сохранившийся в некоторых местностях обычай общественной помощи, одаривания и др. Пережитки матриархата прослеживались в сохранении значительной роли, по сравнению с отцом, матери невесты, ее тетки со стороны матери, а также ее брата. Сохранились также и другие отголоски древних форм брака (брак — умыкание, брак — купля-продажа). Обряд сопровождался разными магическими действиями, призванными охранять новобрачных от влияния злых сил, равно как и гарантировать им плодовитость и благополучие.

При всем многообразии вариантов и существенных локальных различиях свадебный обряд в своих основных моментах отличался единством. Он разделялся на три последовательных этапа: предсвадебный, собственно свадьба и послесвадебный. Свадьбы устраивались в осенне-зимний сезон (после покрова или во время рождественских святок) и весной на Красную горку. Предсвадебный цикл начинался со сватовства. Сваты (кто-либо из близких родственников жениха, чаще всего дядя или старший брат — оба с женами, крестный отец или крестная мать), одетые в лучшие одежды, отправлялись сватать обязательно вечером, чтобы никто не видел. В случае утвердительного ответа через несколько дней назначался сговор (малый запой), на котором определялись условия и время предстоящего брака. Почти повсеместно в России была распространена так называемая кладка — предсвадебный взнос жениха на свадебные расходы и на наряды невесты (в которой нельзя не видеть отголоска древнего обычая свадебного выкупа (вена). Размер кладки зависел от достатка семьи и внешних данных невесты. Тут же оговаривалось и приданое невесты (одежда, скотина, постель, иногда и денежные суммы). С проникновением в деревню денежных отношений приданое-рукоделье стало быстро заменяться приданым из покупных предметов (покупная одежда, мебель, зеркала, граммофоны и прочие предметы городской культуры). В большинстве местностей (особенно, если жених был не из своего села) после сватовстваустраивался осмотр дома жениха. Через некоторое время в доме невесты устраивалось рукобитье (большой запой, запиванъе, пропиванье и т. д.), окончательно закреплявшее сватовство. После него отказаться от соглашения было уже нельзя, кроме какого-либо исключительного случая, когда нарушившая сторона должна была возместить все убытки, «заплатить за бесчестье».

После просватания девушку освобождали от домашних работ. Она занималась шитьем приданого, в чем ей помогали подруги. Сговоренка ходила в особой, печальной одежде. Для севернорусской свадьбы был характерен объезд невестой (обычно с братом) своей родни, начиная с крестной матери. Невеста прощалась с ними и причитала. В южнорусских районах был широко распространен обычай отбивания зорь. Исключительный интерес представляет зафиксированный в Заонежье обычай плачей невесты при собирании помочей, восходящий своими корнями к тому времени, когда обеспечение девушки, вступающей в брак, было делом не только семьи, но и родовой общины. Общераспространен был девичник, устраиваемый накануне свадьбы в доме невесты. Одновременно происходило гулянье и в доме жениха (мальчишник, парнёвик). Смысл этих обычаев заключался в прощании с молодостью и товарищами. В этот день жених приезжал с дарами к невесте; к вечеру у невесты оставались лишь ее подруги и разыгрывался один из наиболее драматичных моментов свадьбы — прощание девушки с красной красотой, символизирующей девичью волю. Наибольшее развитие этот обычай получил в севернорусской свадьбе, где символом красной красоты была обычно лента (головной девичий убор). В южнорусском обряде,как и в обряде украинской свадьбы, девичью волю олицетворяло украшенное лентами деревцо (елка, сосна, вишня). Канун свадьбы в северных и южнорусских областях проводился различно. В южнорусском свадебном обряде очень полно сохранился так называемый каравайный ритуал: изготовление в домах жениха и невесты каравая, сопровождавшееся при отдельных его процедурах (замешивании теста, сажании каравая в печь, высаживания из печи) обрядовыми действиями и обычаями, специальными песнями, скоками и т. д. В некоторых вариантах севернорусского обряда сохранились лишь отдельные детали, указывающие на то, что некогда каравайный ритуал бытовал и в этих районах. О том же свидетельствует и историческая традиция, прослеживавшаяся в великокняжеских и царских свадьбах XVI—XVII вв.

Центральным моментом свадебного обряда являлась собственно свадьба. В день свадьбы (в некоторых местах накануне) невеста шла с подружками в баню. Там, где обрядовое значение этого обычая сохранялось (особенно на Севере), он сопровождался соответствующими причитаниями и песнями. В южнорусской свадьбе девушки, сопровождавшие невесту, несли разукрашенную елку. Если невеста была сиротой, то после бани она шла на погост и там причитала на могилах родителей. Под венец невесту убирали подруги. Особенно драматичным был момент последнегозаплете- ния косы, сопровождавшийся причетами невесты и ее подруг и специальными обрядовыми песнями. После этого родители и крестные отец с матерью благословляли невесту и усаживали вместе с подружками за стол. В доме жениха в это время шли приготовления к отъезду за невестой. Родители благославляли его иконой. Жених выезжал из дому в сопровождении поезжан: дружки, подружъя,     и других свадебных чинов, которых особенно много было в севернорусской свадьбе. По дороге поезду устраивались преграды (клались жерди и т. п.), от которых дружка откупался (вином, гостинцами). То же повторялось и перед воротами дома не весты. По приезде жениха разыгрывалась (понимавшаяся уже всюду как шутка) сцена выкупа места подле невесты: выкупал дружка, продавал невесту ее младший брат. В некоторых местностях сцена эта предварялась выкупом невесты у подружек, сопровождавшемся шуточной церемонией показа мнимой невесты (подмены ее подружками). Затем начиналось обильное угощение. Жениху и невесте до венца есть не полагалось. Перед отъездом к венцу жениха и невесту выводили на середину избы, ставили на шубу, положенную шерстью кверху, и родители их благословляли. Отъезд к венцу всегда сопровождался магическими действиями (стрельбой из ружья, троекратным обходом свадебного поезда с иконой, щелканьем кнута, шумом и криком и т. п.). Тотчас после венчания невесте заплетали две косы и надевали женский головной убор (повойник, кичку). С конца 90-х годов почти повсеместно волосы стали свертывать в пучок и надевать шелковую или кружевную наколку. При выходе из церкви на невесту накидывали платок, надвинув его низко на лоб, чтобы предохранить ее от «злых сил». Из церкви жених и невеста ехали вместе, в севернорусских районах — в дом жениха, в южнорусских сначала заезжали в дом невесты, откуда вечером после пиршества молодые с поезжанами отправлялись в дом молодого. В первый же день свадьбы перевозили обычно приданое. В ряде местностей была распространена шуточная сценка выкупа у невестиной стороны приданого.

По приезде домой молодых встречали родители с хлебом и солью, благословляли и осыпали хмелем или житом. Молодых усаживали за передний стол и поздравляли. В старину, видимо повсеместно, был распространен обычай увода молодых в сопровождении свахи и дружки в начале пира на постель (в клеть, чулан), откуда уже к концу свадебного пиршества выводили на золочение. Позже во многих местностях этот обычай был изжит; остался лишь обычай отдельного кормления молодых (за занавесью, в чулане), откуда их выводили к общему столу. Но увод молодых на постель в конце свадебного пира продержался почти до самой революции. Молодая должна была в знак покорности разуть мужа. Этот обряд отмечен еще в Повести временных лет 2. Невеста на свадебном пире сидела, закутанная платком или шалью, но не принимала участия в общем веселье. Свадебный пир сопровождался песнями, плясками, величаниями гостей, дружки, свахи. Во время пира молодая одаривала свою новую родню гостинцами, а те отдаривали ее деньгами. В южнорусском свадебном обряде, удержавшем каравайный ритуал, золочение сопровождалось раздачей сыр-каравая. На утро дружка и сваха поднимали молодых с сопутствующими этому моменту обычаями: показом рубахи молодой как доказательства ее добрачного целомудрия, битьем при этом горшков и т. д. Эти унижающие женщину обычаи во многих местах продержались до революции. В доме жениха вновь собирались гости. Молодые и поезжане шли приглашать родителей невесты, в доме которых устраивалась гульба. Первым блюдом подавалась яичница; от нее отведывал молодой, после чего клал в рюмку с вином деньги и подавал ее теще, давая этим понять, что жена его честна. Потом переходили в дом молодого, где продолжалось пиршество, во время которого молодых золотили. В других местностях (Тверская губ.) из дома невесты к жениху являлись ряженые (молодые женщины), которые плясали и били горшки. Вслед за ними шли родные невесты с яичницей и лщь от ом-имениннико м. Жених, как и в первом случае, должен был первым отведать яичницу. На пирог клали деньги (серебрили невесту). На третий день молодую «раскрывали», т. е. скидывали с нее платок, после чего она могла уже плясать и веселиться вместе с другими гостями. В тот же день разыгрывались принявшие уже шуточный характер испытания умения и ловкости молодой, символизировавшие вместе с тем ее покорность семье мужа: заставляли молодую мять коноплю, мести, бросая под ноги сначала сор, а затем уже в виде вознаграждения деньги, и т. п. Для послесвадебного цикла характерны были отводины, т. е. празднества, устраиваемые в определенные дни в честь молодых по очереди всеми родственниками, гулявшими на свадьбе. Обязательным считалось посещение молодыми родителей невесты на масляницу, а также в воскресные и праздничные дни. Таков общий ход и состав русской свадебной обрядности в конце XIX — начале XX в.

В южнорусской свадьбе конца XIX в. встречается ряд черт, сближающих ее с украинским и белорусским свадебным обрядом. По своему колориту южнорусская и северная свадьбы отличны. Северный обряд — тяжелая драма, насыщенная плачами невесты, ее матери, подружек, нередко исполняемыми профессиональными вопленицами. Дружка в северной свадьбе, помимо своей основной функции — главного распорядителя свадьбы,— играл роль ведуна, ограждавшего молодых от враждебных сил. Южный обряд — веселый, игровой. В нем над причетами преобладают песни, что также сближает его с украинской свадьбой. Вместе с тем наличие в северном свадебном ритуале отголосков некоторых специфичных для южнорусской свадьбы моментов указывает на их общую первооснову, единую с украинской и белорусской.

К концу XIX — началу XX в. в силу определенных сдвигов в социальных отношениях и быту деревни в свадебном обряде происходят существенные изменения. Обряд упрощался; сокращались сроки празднования, которые ранее бывали очень длительны (одна только свадьба справлялась до шести дней). В ряде случаев стали сливаться или же совсем опускаться отдельные моменты традиционного обряда. Так, вместо малого и большого запоев ограничивались одним малым запоем (сговором); в некоторых случаях большой запой устраивался совместно со свадьбой. В ряде районов, наиболее тесно связанных с промышленными центрами, девишник превратился в обычную вечеринку, утратив свои обрядовые моменты. Во многих местностях был изжит обычай укладывания и бужения молодых свахой и дружкой как шедший вразрез с новыми понятиями молодежи. Значительно ослабели элементы магии.

Особыми обрядами обставлялось также погребение. Похороны были церковные, но в них сохранились в пережиточной форме многие дохристианские верования и архаические элементы быта. Так, в погребальной одежде стариков удерживались старые покрои и формы одежды. Покойника клали на скамьях в передний угол головой к иконам. Во многих местах над покойником всю ночь старые люди или монашки читали псалтырь. Древним способом было погребение в долбленой колоде, расколотой вдоль на две половины (этого обычая строго придерживались старообрядцы). Покойника выносили ногами вперед, иногда через заднюю дверь или через окно, за ним выметали пол и лили воду. Все эти обычаи представляют собой остатки древних магических обрядов, которые должны были помешать покойнику вернуться и вредить живым. На кладбище обычно ходили лишь самые близкие родственники; женщины кричали (причитали). Традиция причета наиболее сильной была на русском Севере. Гроб обычно несли открытым на руках. В глухих районах Олонецкой и Вологодской губ. еще в конце XIX в. держался архаический обычай перевоза покойника и в летнее время на санях. По возвращении домой устраивались поминки. Непременным поминальным блюдом были блины, кисель и кутья из разваренных зерен пшеницы (позднее риса) с медом; предполагалось, что умерший участвует в трапезе. Умершего поминали также’ в девятый, двадцатый и сороковой день. Отмечали также полгода и годовщину смерти. Поминали умерших и в помянущие, т. е. в специально установленные церковью дни, имевшие древнюю дохристианскую основу. Особенно почитались так называемая Дмитровская суббота (последняя суббота перед масленицей), вторник на Фоминой неделе (радуница) и суббота перед Троицыным днем. В эти дни родственники шли на кладбище, и на могилах устраивалось угощение (пироги, блины, кутья, кисель с медом и молоком, брага или пиво). Часть пищи оставлялась на могилах, часть раздавалась нищим.

Скрепленный традициями и религиозными воззрениями застойный быт крестьянской семьи эволюционировал крайне медленно. В начале XX в. под прогрессивным влиянием города и промышленных центров начинают складываться новые черты семейного быта, значительно ослабевают его патриархальные устои.